В иных случаях новорождение может затянуться во времени, ведь наше прежнее «я», отвоёвывая себе место под солнцем, ставит палки в колёса возвышенным устремлениям души. Посетивший нас опыт новорождения временнно затмевается противодействующей ему силой невежества, но он может возвращаться к нам снова и снова, вдыхая жизнь в восхождение души, постепенно подводя её к финальному перерождению. Кроме того, нередко духовный опыт прорывается в неподготовленный для него разум, который в силу своей незрелости не способен интерпретировать открывшееся знание и позволить ему подчинить свою жизнь. Тогда посеянное зерно мудрости долгое время хранится в далёкой глубине разума, пока однажды не сможет прорасти в подходящих для этого условиях.
Иногда за опытом новорождения следует переходный период, который сопровождается метаниями души, застрявшей на перепутье посреди желаний мирских удовольствий с одной стороны, и жажды целиком посвятить себя духовному развитию с другой. Впадая из крайности в крайность, сочетая в себе тягу к разным началам, душа превращается в поле столкновения противоборствующих сил. Могут пройти годы, прежде чем человек, раздираемый контрастными влечениями души, окончательно выберет тот или иной путь.
В зависимости от уникальности человеческой судьбы разнятся и последствия преображения. Кто-то, обретя новорождённое состояние, интегрирует его в привычную жизнь, возвышая её и сводя воедино духовный и материальный аспекты действительности. Внешне такая жизнь отличается совсем немногим, но она имеет иное внутреннее наполнение. Однако прирождённый мистик, открыв своё предназначение, может навсегда выпасть из прежней реальности, выбрав новую, неординарную траекторию жизненного пути. Такой человек может стать духовным учителем или монахом. Всё, что наполняет обычную жизнь окружающих людей, начинает казаться ему лишь миражом действительности, уводящим от Настоящего. Руми писал об этом:
«С тех пор как увидел я Твою славу,
Мир лишился почитания в глазах моих.
И я отказался от кажущегося Бытия»112
Когда человек, предуготованный к надмирной жизни в Боге, делает окончательный выбор, он порывает связь со всем, что могло бы отвлечь его от единственно важного. Ради ничем не прерываемой связи с Божественным, он готов отказаться от всего, что могло бы рассечь её. Это он – тот самый новоиспечённый богач из притчи Христа о сокровище на поле: «подобно Царство Небесное сокровищу, скрытому на поле, которое, найдя, человек утаил, и от радости о нём идет и продает всё, что имеет, и покупает поле то»113.
Тем не менее, далеко не всегда мистик обрывает связь с материальной действительностью, уходя в пещеру своего надземного уединения. Он может жить и действовать в гуще повседневных событий и забот, проявляя недюжинную инициативу, требующую сноровки в финансовых и правовых делах, но при этом всегда держать стрелку внутреннего компаса направленной на Бога. Когда индийский йог Парамаханса Йогананда вынырнул из впервые потрясшего его мистического опыта, дарованного учителем, он услышал от него: «Не опьяняй себя экстазом. Тебе ещё нужно многое сделать в мире. Пойдём подметём балкон, а потом прогуляемся вдоль Ганга». Переключив внимание ученика с опьяняющего Божественного мира на приземлённые будни, гуру хотел показать, что духовная жизнь – это не выпадение из материальной действительности, а привнесение в неё нового качества и смысла. Настоящий мастер вплетает духовное знание в повседневную жизнь.
Я растаяла в Этом и попала домой
Туда, где полон каждый кувшин,
Но никто не пьёт.
Лалла
Даже тогда, когда наша личность прошла через второе рождение, ей время от времени стоит умирать. Каждому мистику известно, что главная помеха на пути к Богу – поглощённость нашего сознания собственным «я», вот почему одно из самых долгожданных духовных переживаний – исчезновение, угасание «я». В религиозных и мистических учениях можно столкнуться с разного рода пониманием смерти «я» – от тотального предания себя в волю Бога до полного личностного растворения, в котором не остается доверяющего и Того, кому доверяют. При этом их смысловая основа остаётся единой – опустошение себя для того, чтобы наполниться Богом. Стоит сказать, что этот опыт всегда характеризуется кратковременностью, иначе он сделал бы невозможной нашу будничную жизнь.
Мы можем наблюдать один и тот же принцип, высказанный на разных языках – пока мы наводнены самими собой, вход для Божественного закрыт, но стоит нам покинуть себя, освобождая ему место, оно откликается на приглашение. Один суфийский мастер говорил: «Так же как зерно не может произрасти ниоткуда, кроме как из праха, зерно истины не может произрасти ниоткуда, кроме как из сердца, уподобившегося праху»114. Сердце, превратившее себя в прах, – это сердце, совершившее в созерцании сожжение всех аспектов своего «я» – воли, мыслей, желаний и страстей. Освободившись от их влияния, умерев для себя, оно может стать вместилищем для Божественной необъятности. В Агни Йоге сказано:
