Напоследок нужно сказать, пожалуй, самое главное. Для большинства людей духовный опыт нищеты может быть пугающим и отталкивающим, для психиатра – стать свидетельством очевидного приговора больному. Но созерцателю он несёт ни с чем не сравнимую, жизнеутверждающую радость, выражая самое заветное его желание, ибо лишь умирающий воистину живёт. Об этом стихотворение З.Миркиной:
«Что значит счастье? Счастье – это
«Не я». – Исчезновенье «я».
Совсем чиста душа моя,
Совсем порожняя посуда,
в которую втекает чудо
Из половодья бытия.
«Не я, не я», а только это
Живое половодье света…»133
Когда ты видишь великолепие единства,
То привязанности дуальности
Выглядят трогательными и милыми,
но не столь интересными.
Руми
Ключевым переживанием, питающим все религии и личные откровения, является опыт единства. Состояние мистического единства – это проникновенная близость с другим, встреча в духовном измерении реальности. Это взаимоперетекание нашего «я» с глубинной сущностью иного, размывание границ между нашими обособленными футлярами. Чем или кем является это иное? Им может стать любая частица мироздания, ибо всё существующее встроено в общую духовную матрицу. В фокусе этого переживания может быть единение с Богом или универсумом, с отдельным человеком или всем человечеством, с растением, животным или явлением природы. В опыте единства происходит перерастание «я» через слияние с кем-то или чем-то отличным.
Парадоксальность этого переживания состоит в том, что, оставаясь отдельным существом, мы в то же время ощущаем, как срастаемся с другим существом или всем окружающим пространством в одно целое, в котором нет никакой разделённости. Неспособность к вмещению этого противоречия породила представление об абсолютном растворении «я» в мистическом опыте единства. Однако само понятие «единство» подразумевает связь между несколькими (двумя и более) элементами. Тот факт, что мы способны фиксировать происходящий опыт, наслаждаясь им и чувствуя его неповторимый вкус, говорит о том, что наше самосознание не просто не исчезает – оно становится более ярким и восприимчивым.
В некоторых религиозных инсайтах парадокс одновременного единства и различия был безоговорочно принят в его алогичном виде. Мы помним, что Христос говорил о себе: «Я и Отец – одно». Халкидонский символ веры, объясняя сущность единства человеческой и Божественной природы Христа, выразил её иррациональной формулой существования «в двух природах неслитно, непревращенно, неразделимо, неразлучимо». Разум в узких границах своего восприятия возразит: как могут сочетаться неслиянность и нераздельность? По законам логики каждое из этих состояний опровергает другое, но мистические парадоксы не требуют интеллектуального расщёлкивания. В самом опыте проблема парадокса исчезает.
В состоянии единства мы также можем ощутить тождественность нашего сознания какому-либо существу, явлению и даже предмету, словно, перестав быть собой, мы переносимся сознанием во что-либо иное, при этом ощущение нашего «я» всегда сохраняется и наблюдает за происходящим. Яркий пример подобного опыта можно найти в коллекции трансперсональных переживаний, собранных Грофом. Один молодой человек рассказывает, как, отдыхая с друзьями на природе, вдруг ощутил единство с сознанием гранитной скалы: «Время текло всё медленнее и наконец совсем остановилось. Меня коснулось дыхание вечности. Мало-помалу я утратил ощущение границ и слился с гранитной скалой. Вся внутренняя суета и болтовня угомонились и уступили место абсолютной тишине и неподвижности. И я почувствовал себя дома. Я находился в состоянии абсолютного покоя, где все мои желания и нужды были удовлетворены и на все вопросы были получены ответы. Внезапно я осознал, что этот глубокий, непостижимый покой каким-то образом связан с природой гранита. И пусть это покажется невероятным, но я ощутил, что стал сознанием гранита»134.
Д.Кришнамурти, впервые пережив мистический опыт единства, писал: «Мужчина ремонтировал дорогу; этим мужчиной был я сам; кирка, которую держал он, держал я сам; каждый камень, который он разбивал, был частью меня самого; каждая нежная травинка была мной, равно как и дерево, росшее позади мужчины… Птицы, пыль, любой звук, – все были частью меня… Я был во всём, вернее, всё было во мне, живое и неживое, гора, червяк, всё, способное дышать»135.
