Иногда, присматриваясь к судьбам людей, прошедших через опыт единства, мы можем увидеть, что коснулись напряжённой дилеммы духовного пути. Как часто, выйдя на космический уровень бытия, человеческий дух, обрётший невиданный простор и высоту обозрения, оказывается не способен почувствовать приземлённое единство с близким человеком, если тот далёк от столь высокого уровня. Движимый необоримым влечением к Богу или спасению и преображению всего человечества, мистик оказывается равнодушным к конкретной личности и её заботам, если они отвлекают его от того, в чём он видит главный смысл свой жизни. Порой он бывает не в силах сорваться со своей космической высоты, сузиться до малой единицы после безмерности Единицы величайшей.
Не будем говорить об этом с осуждением и только отметим эту особенность пути, ибо лишь абсолютная мудрость, что свыше нашего разумения, способна оценить масштаб и значение мистического озарения каждого сердца. В вынесении своего вердикта кому бы то ни было, человек не может судить с той высоты, с которой взирает всевидящая зоркость Абсолюта. Мы знаем о том, что, достигнув духовного знания, или только движимые жаждой к нему, люди нередко уходили из семьи, что всегда было порицаемо нормами
Часто именно близкие отказывали мистику в понимании, поскольку были не в силах увидеть его духовный прорыв. Иисус говорил: «не бывает пророка без чести, разве только в отечестве своём и в доме своём»142. Всё это не могло не вести к отчуждению от родных, отчуждению от слишком тесных людей, прижатых подошвами обыденности к земле, однако это ничуть не мешало мистику охватывать своим духом всё человечество с его скорбями и радостями, поднимаясь над ним, но умея вмещать его целиком. Как писал Руми:
«Я погрузился в сердце,
Чтобы узнать, как оно.
Нечто в нем заставляет меня слышать,
Что целый мир рыдает»143.
То же переживание мировой скорби было известно и христианским аскетам, носящим в своём сердце всё человечество. У великих подвижников, по признанию святого Исаака Сирина, случалось «возгорание сердца у человека о всём творении, о людях, о птицах, о животных, о демонах и о всякой твари. При воспоминании о них и при воззрении на них очи у человека источают слёзы от великой и сильной жалости, объемлющей сердце. И от великого терпения умиляется сердце его, и не может оно вынести, или слышать, или видеть какого-нибудь вреда или малой печали, претерпеваемых тварью»144. Даже находясь в отшельническом отдалении святые как наяву переживали всю человеческую драму.
Опыт единства включает в себя также ощущение общности всех духовных путей, ведущих к верховному источнику. Об этой способности к вмещению разных религиозных чувств говорил знаменитый суфийский мастер Ибн Араби:
«Моё сердце стало способно принять любую форму:
Оно и пастбище для газелей, и монастырь для христианских монахов,
И храм для идолов, и Кааба для ходящих вокруг паломников,
И скрижали Торы, и свиток Корана»145
Всеохватывающее звучание опыт единства обретает в религиях «чистого опыта» – индуизме, даосизме и буддизме. Здесь он проявляет поистине метафизический размах. Это уже не только единство в пределах физической Вселенной, но и единство самого сверхмыслимого существования, как всеобщей связующей сети, окинувшей собой всё мироздание в его абсолютном значении, в котором стираются различия между всеми полярностями, затмеваясь невообразимым Единым. Здесь не просто отсутствуют границы между понятиями добра и зла, жизни и смерти, вечности и временности, сакрального и профанного. Здесь отсутствуют сами эти понятия. Нечто вмещает в себя всё в непостижимой гармонии.
Можно проиллюстрировать эту тотальность единства, втягивающего в себя всё с неумолимостью чёрной дыры, на примере поэтичных произведений мастера дзэн Сэн-Цаня:
«Только одна Реальность –
Как она глубока и обширна!
Десять тысяч вещей –
Как они беспорядочно многообразны!
На самом деле истинное и обусловленное смешаны друг с другом,
Но по сути, у них одна субстанция»146
Однако даже
