Как светлая, чистая мысль может созидать прекрасный космос и направлять его эволюцию, так гневные, низкие и хаотичные мысли отравляют ауру планеты, вызывая по принципу домино сбой во всех сферах жизни, поскольку нет ничего изолированного и неподверженного воздействию извне. Чтобы привести Целое в гармонию и равновесие, необходимо воспитывать в себе способность к сознательному мысленному труду – особому виду служения человечеству. Каждый из нас способен направлять единую мировую энергию, наполняющую наш микрокосмос, на благо существования Вселенной. В Агни Йоге на этот счёт сказано: «В чём же главная польза от посылок мыслей?… Главная польза в укреплении самого пространства добром. Такое насыщение пространства есть великая защита здоровья планеты. Таким образом, можно приучаться много раз ежедневно посылать добрые мысли как пространственные стрелы»168.
Опыт космического единства также служил источником вдохновения для философов. Н.Бердяев был убеждён, что без этого опыта невозможно глубокое философское познание. В пронизанной мистическими инсайтами работе «Смысл творчества» он пишет: «Кто философски познаёт мир… тот сам должен быть миром… Перед дробной частью вселенной не могла стать дерзкая задача постигнуть вселенную. Сама постановка дерзкой задачи познать вселенную возможна лишь для того, кто сам есть вселенная»169. Действительно, мы можем познать нечто целиком, лишь внутренне уподобившись ему, проникнув в его таинственную суть, скрытую от нас в разделённости. И главным условием этого познавания будет слияние с изучаемым объектом, без которого невозможно никакое истинное познание. Даже орудуя интеллектом, философ способен ощутить единение с миром и считывание его незримой основы, однако лишь в том случае, если он орудует мистическим измерением интеллекта, качественно отличным от интеллекта прагматического, ориентированного на решение тривиальных задач.
Учись падать и держаться ни на чём, как звёзды.
М.Энде
Порой к верующему человеку подступает ощущение хрупкости и призрачности некогда обретённого смысла жизни. Тогда он прячется от этой устрашающей непрочности, боясь потерять то, что утверждало и до сего момента выстраивало его жизнь, ибо рискует остаться ни с чем перед лицом великой неизвестности. Он боится вопросов, взывающих к нему из бездны. Но неизвестность требует от нас прохождения этого испытания тем настойчивее, чем шире и крепче наш дух, чем способнее он принять её вызов. Вот почему акт сомнения в собственных убеждениях заключает мощный духовный потенциал.
К нам может прийти сомнение напряжённое, кричащее о невыносимости пребывания вне Истины, вне Жизни, и именно оно часто приводит к преодолению решающей черты, за которой раскрывается необъятность знания, искомого сердцем. На первый взгляд, сомнение это столь пугающе, что кажется отрицанием, однако сильному духу оно являет путь к высшему утверждению, и кульминацией такого сомнения нередко становится мистический опыт.
В духовном сомнении воплощается движение души к знанию. Осознана конечная цель или нет, но всегда это движение устремлённое, жаждущее, далёкое от пассивности и равнодушия будничного сомнения. Для человека, уже укоренённого в Боге, духовное сомнение выполняет особую миссию – оно становится предвестником нового обретения. Оно взывает к действительности живой и многогранной, выходящей за пределы устоявшихся убеждений, с которыми нам так удобно и безопасно жить. Духовное сомнение желает выпустить вольную птицу, которую мы из жажды уверенного в ней обладания заточили в золотую клетку. Птица эта – Истина.
Ценность сомнения велика. Слишком опрометчиво пренебрегать им, в страхе отшатываясь от заключённой в нём силы. Движимое сомнением знание – это знание, отбивающее ритм жизни, а не угасания. Часто страх перед неведомым вызывает у нас неприятие сомнения. Мы опасаемся переступить черту известного, так как не знаем, что за ней уготовано, но тот, кто смело встречает сомнение в
Если человек страшится этого зовущего в беспредельность движения, ему стоит честно спросить себя: есть ли в нём знание о Боге или только наивная, внушённая кем-то вера? Веру легко сломить сомнением, но знание, опытно постигнутое, опрокинуть сомнением невозможно. Если мы всмотримся в собственные механизмы защиты найденных смыслов, то легко убедимся: мы боимся поставить под сомнение лишь то, что с лёгкостью может быть им повергнуто. Мы стремимся защищать хрупкое, и потому наш страх усомниться в знакомом Боге – это страх в одиночестве повиснуть в пустоте безверия. Однако может ли сомнение ввергнуть нас в это одиночество, если мы уже встретили реального, а не пересказанного кем-то Бога?
