Только отдельные вольнодумцы и религиозные бунтари отваживались высказываться в пользу сомнения, отстаивая его плодотворность. Они видели в сомнении важный этап становления на пути к высшему знанию. И.Ильин в своём труде «Аксиомы религиозного опыта» посвятил религиозному сомнению целую главу. Он считал, что зрелому сомнению присущи свойства, которыми обладает религиозный опыт. По его словам, сомнение «есть состояние личного, духовного, автономного и непосредственного опыта; это есть событие в жизни созерцающего и приемлющего сердца; это есть неуверенная, колеблющаяся остановка в пути, возводящем к Богу; это есть состояние сосредоточенное, интенсивное и потому собирающее лучи духа и сердца – и жаждущее разрешения и достижения…Настоящее религиозное сомнение есть, прежде всего, интенсивная и подлинная жажда узреть Бога. Душа, так сомневающаяся, не может быть ни безразличной, ни пассивной: самое сомнение её есть живая сосредоточенность на Предмете и направленность в Его сторону…Настоящее сомнение в религиозной сфере – религиозно не только по содержанию и по предмету, но и по характеру самого акта: по своей силе и остроте, по подлинности, по интенсивности и цельности…»172.
Неофиту стоит спросить себя – хочет он веры сонной и пугливой или храброй и стремительной? Довольствоваться поверхностной истиной из чужих рук или самому стать добытчиком истины? Ильин на этот счёт замечает: «строить религиозный опыт и религию на безответственном легковерии – значит «строить дом на песке»173.
Среднестатистический адепт традиции чаще всего защищён от духовного сомнения. Безусловная вера в традицию ограждает его от поползновений на провозглашаемую истину. Эта вера спасает его от нескончаемых терзаний страждущего богоискателя. Она даёт непогрешимые ответы на все или почти все вопросы, не колеблясь в своей правоте. Беспрекословно подчиняясь традиции, адепт сбрасывает с себя бремя ответственности за истину. В этой безоговорочной преданности традиции скрывается две опасности. Первая: никогда не прийти к открытию самостоятельно, не проникнуть в Священное всем своим существом. Вторая: однажды окончательно и бесповоротно потерять веру. Я хочу остановиться на втором варианте исхода подробнее.
Если истина, которую провозглашала традиция, рухнет на глазах человека со всей очевидностью, вероятно, от его веры останутся только обломки. Безусловно, адепту сложно вообразить ситуацию, в которой родная традиция потеряла бы в его глазах авторитет. Но представим, что человечество изобрело машину времени, работающую с безупречной точностью. Условия таковы: мы можем переместиться в любой отрезок времени, выбрав желаемое событие, и прожить жизнь бок о бок с любым человеком от начала его жизни и до конца, потому что для измерения времени, в котором мы вошли в машину, временной поток нашего существования останавливается.
И вот верный адепт своей традиции переносится во времена жизни основателя этой традиции. Что он видит? Возможно, история, в которую он свято верил, окажется вовсе не такой, какой ему представлялась. Поражённый, с рвущимся из недр души воплем отчаяния, трагичность которого сложно даже вообразить, сможет ли человек устоять и не потерять веру? Не веру в традицию, с которой после этого, вероятно, будет покончено, но веру в самого Бога, который всегда был независим от того, как эксплуатировали Его организованные религии. Хватит ли человеку сил после этого разочарования верить в Неопровержимое? Каждому верующему, если он претендует на мужественную религиозность, стоит прожить вероятность этой ситуации и честно спросить себя: «Что останется от моей веры в Бога, если я увижу, что история, ставшая моей плотью и кровью, в реальности оказалась совсем иной? Есть ли во мне незыблемое знание о Боге, которое не покинет меня вместе с иллюзией об абсолютной истинности моей традиции?».
Конечно, с таким вопросом не обратится к себе тот, для кого религия стала насущнее Бога. В самом этом вопросе такой человек не увидит ничего, кроме кощунства и предательства, но нужно помнить, что предательство – это раболепие перед идеологией при отсутствии настроенности сердца на саму Жизнь. Вот почему для верующего, непоколебимо убеждённого в истине традиции, сомнение особенно плодотворно, однако мало кем эта плодотворность принята и провозглашена. Заслуживают огромного восхищения слова митрополита Антония Сурожского, сказанные им за несколько лет до его смерти, когда был пройден и осмыслен долгий духовный путь. Он признался: «Помню, как я был смущён, когда Николай Зернов пятьдесят лет назад мне сказал: Вся трагедия церкви началась со Вселенских соборов, когда стали оформлять вещи, которые надо оставлять ещё гибкими». Я думаю, что он был прав, – теперь думаю, тогда я был в ужасе»174. Мало кто из служителей церкви осмелился бы на такое высказывание. Для христианина усомниться в непогрешимости Вселенских соборов, больше того, назвать их трагедией – всё равно, что перечеркнуть историю церкви.
