Когда внутри нас есть прочное основание, даже суровый скепсис не может его снести, но если наша вера только шаткая лачуга, она не устоит перед напором сомнения даже самого ничтожного, сомнения, которое является неотъемлемым правом каждого мыслящего человека. Сомнение требует отваги или, по меткому выражению философа Г.Померанца, «метафизического мужества». Он пишет: «метафизическое мужество выводит из рабства готовым образцам – безразлично, традиции или логики, отбросившей традицию, – чтобы найти в собственной глубине чувство «Божьего следа», интуицию истины поверх принципов и правил»170. Мы не сможем совершить открытие, если будем следовать готовым образцам. Первопроходцы прошлого были отважными искателями, готовыми поставить на кон саму жизнь во имя обретения неизвестного. Едва ли это удел избранных, ибо настоящие учителя человечества всегда звали каждого из нас к тому, чтобы научиться самостоятельно добывать знание.
Каким бы парадоксальным утверждением это ни казалось, сомнение в полноте своего мистического опыта становится доказательством этого опыта. Любовь и стремление к тому, что нам открылось, зовёт к продолжению этой таинственной истории знакомства души и Божественного Начала. Может показаться немыслимой возможность сближения с Богом через сомнение, но нужно помнить: подлинное религиозное сомнение состоит не в пустом отрицании, а в желании глубже узнать любимое, отбросив собственные представления о нём, чтобы увидеть его истинную суть. Точно также мужчина, много лет зная любимую женщину, должен постоянно отказываться от своего знания о ней, чтобы не упустить переливчатую и ускользающую красоту её таинственной природы, которая может затеряться в теории, составленной об этой женщине за годы совместной жизни.
Если мы не будем пытаться отделить нашу теорию Бога от Его абсолютной реальности, мы рискуем запутаться в собственных сетях. Митрополит Антоний Сурожский находит удачную параллель, сравнивая религиозное сомнение с творческим сомнением учёного. Он говорит о том, что настоящий учёный, объединив все факты и построив некую модель, начинает искать новые факты, не укладывающиеся в эту модель и тем самым опровергающие её. Ученый скрупулёзно ищет ошибку в своих собственных открытиях, потому что его цель – не создание новой теории, а поиск истины. Митрополит Антоний пишет: «Отношение учёного к сомнению таково, что он ищет сомнение, систематически к нему прибегает, это сомнение беспощадно, оно мужественно, и всё время это сомнение возможно лишь потому, что в основе его лежит уверенность: цель его поиска – не построение модели, а всё более истинное, всё более полное видение реальности. И учёный знает, что разрушение всех последовательных моделей реальности никак не угрожает самой реальности»171. Именно осозание того, что Бог остаётся неизменным, независимо от того, как мы о нём мыслим, позволяет нам в конце концов распрощаться со всеми ограниченными представлениями о Нём.
Религиозное сомнение также сродни медитации. В процессе медитации мы очищаем и настраиваем свой разум, освобождая его от многообразных объектов, на которые он распылял себя в обыденном состоянии. Мы отбрасываем мысли, чувства, образы, пока, наконец, не добираемся до дна своего сознания, на котором обнаруживается нечто неизбывное, вечное, неустранимое. Религиозному сомнению присуща та же созерцательность. Это попытка доглядеть Бога до конца. Мы последовательно проплываем поверхностные слои, встречаемся с собственными концепциями и отбрасываем их, затем мы сталкиваемся с более глубокими концепциями и вновь их отбрасываем, пока не опускаемся на ту глубину, для которой у нас ещё нет и не может быть концепции, нет образных и вербальных эквивалентов, но есть сама эта глубина, являющая себя в своей невыразимой полноте. Здесь и случается то расширяющее озарение, к которому порой так мучительно подводит нас сомнение. Это ныряние не из лёгких, и неопытный пловец может не добраться до места встречи с Неизречённым. Даже снабжённый опытом и аквалангом, он должен отдавать себе отчёт в том, что запаса имеющегося кислорода может хватить далеко не на весь путь.
Эта опасность нехватки «кислорода» стала причиной закосневшей точки зрения на религиозное сомнение как на препятствие, сбивающее нас с духовного пути и лишающее веры. Безусловно, в этом есть доля истины. Неофита пугает сама мысль о приближении к зияющей пропасти сомнения, и он ищет успокоение в беседе с наставником, который чаще всего глушит порыв сомнения вместо того, чтобы приветствовать этого вестника роста и укрепить ученика перед новым отрезком пути. Наставник, боящийся взглянуть на Солнце открытыми глазами, советует идти вслепую и своему ученику. Ослепнуть – страшный риск. Но только ли забота пастыря о своих овцах запрещает им глядеть на Солнце? Организованная религия всегда пыталась сохранить власть, удерживая души в ясно очерченных границах, и потому любое сомнение порицалось, ибо влекло риск отпочкования человека от традиции.
