Постепенное разочарование Толстого в прежних ценностях и утрата всех ориентиров привели его к мысли о самоубийстве. Толстой признаётся, что в то самое время, когда он находился на пороге финального отчаяния, терзаемый безуспешными попытками найти основание, чтобы жить, случилось событие, которое привело его к обретению внутреннего фундамента. Он пишет: «…сердце моё томилось мучительным чувством. Чувство это я не могу назвать иначе, как исканием Бога. Я говорю, что это искание Бога было не рассуждение, но чувство, потому что это искание вытекало не из моего хода мыслей, – оно было даже прямо противоположно им, – но оно вытекало из сердца»179. Пытаясь понять, существует ли Бог на самом деле, разум с равной убедительностью приводил как доводы «за», так и доводы «против». При этом Толстой замечал, как всё его существо с радостным оживлением отзывается на принятие существования Бога, словно сердце чувствовало Его и соприкасалось с Ним. И всё же скептический разум писателя не сдавал позиций. Снова и снова он ставил вопросы, на которые невозможно было найти конечный, удостоверяющий в Боге ответ, но отклик сердца на принятие Бога стал решающим. Он так описывает своё состояние: «…я оглянулся на самого себя, на то, что происходило во мне; и я вспомнил все эти сотни раз происходившие во мне умирания и оживления. Я вспомнил, что я жил только тогда, когда верил в Бога. Как было прежде, так и теперь, сказал я себе: стоит мне знать о Боге, и я живу; стоит забыть, не верить в него, и я умираю…Ведь я живу, истинно живу только тогда, когда чувствую Его и ищу Его. «Так чего же я ищу ещё? – вскрикнул во мне голос. – Так вот Он. Он – то, без чего нельзя жить. Знать Бога и жить – одно и то же. Бог есть жизнь. Живи, отыскивай Бога, и тогда не будет жизни без Бога». И сильнее, чем когда-нибудь, всё осветилось во мне и вокруг меня, и свет этот уже не покидал меня. И я спасся от самоубийства»180.
Подобным образом пришёл к Богу митрополит Антоний Сурожский. В 15 лет, пройдя трудный период эмиграции, он, наконец, оказался в счастливых жизненных обстоятельствах, но неожиданно для себя понял, что счастье не может наполнить его жизнь смыслом. Он вспоминает: «счастье оказалось бесцельным…И я пришел в такой ужас от счастья, что я решил, что, если в течение одного года не найду смысла в жизни, я покончу с собой»181. Вкусив пресное земное счастье, душа была разочарована им и, сама того не ведая, направилась на поиски чего-то иного. Состояние потерянности завершилось внезапным обретением: «Пока я читал Евангелие, между первой и третьими главами, мне вдруг стало абсолютно, совершенно ясно, что по ту сторону стола, перед которым я сижу, стоит живой Христос. Я остановился, посмотрел, ничего не видел, ничего не слышал, ничего не обонял – не было никакой галлюцинации, это была просто внутренняя совершенная, ясная уверенность. Помню, я тогда откинулся к спинке стула и подумал: если Христос, живой, передо мной, значит, всё, что сказано о Его распятии и воскресении, – правда, и значит, правда и всё остальное…И это был поворот в моей жизни от без-божия к той вере, какая у меня есть»182.
Процесс духовного восхождения через бездну отчаяния и крушения смыслов резонирует с идеей самотрансценденции В.Франкла, известного психолога, прошедшего закалку в концентрационном лагере нацисткой Германии и претворившего её в свою жизнеутверждающую психологию. Франкл считал, что человека тяготит существование без стремления реализовать некий важный для него смысл. Если в нашей жизни отсутствует смысл, мы прозябаем в «экзистенциальном вакууме», болезненном состоянии, требующем исцеления. Для того чтобы помочь людям обрести смысл, Франкл создал особую разновидность психотерапии –
Почему же мы так отчаянно нуждаемся в смысле, что от этого начинает зависеть вся наша жизнь? Франкл был убеждён, что человек – единственное существо, которое испытывает потребность в «самотрансценденции», позволяющей ему выйти за собственные пределы, жить не для себя, а для чего-то или кого-то, осуществить себя вовне – в любви, творчестве, профессии. Многие безуспешно пытаются найти смысл в счастье, безуспешно потому, что счастье не может быть целью – лишь результатом той цели, в которой обретается истинный смысл.
