Всепобеждающим религиозным оптимизмом наполнено творчество Юлианы Нориджской, христианской монахини, завоевавшей известность своим мистическим трактактом «Откровения Божественной любви». Её богословие, по словам Т.Мертона, это «богословие милости, радости, хвалы»202. Интересно наблюдать за тем, как скептически настроенный разум Юлианы борется с абсолютным принятием совершенной воли Творца. Она непрестанно мечется в размышлениях, пытаясь понять – почему же Господь попустил существование греха, почему не сохранил мир в первоначальном совершенстве? В посетившем её видении Бог даёт ответ на волнующие вопросы: «Грех необходим, но всё должно быть хорошо, и всё будет хорошо, и всё, что бы ни было, будет хорошо»203. Бог молвит для Юлианы знаменательные слова о грехе, приносящем нам страдание: «Великую вещь сделаю Я из этого на небесах, бесконечную славу и вечную радость»204. Он не раскрывает тайну преобразования земной боли в радость Царства Небесного, но Юлиана доверяет этой Тайне. И всё же её рассудок сомневается, ему нужны повторные слова утешения и уверения, которые Бог вновь даёт ей простой речью, сообразной её восприятию, убеждая в своей способности возвратить совершенное бытие: «Я могу сделать так, что всё будет хорошо, Я знаю, как сделать так, что всё будет хорошо, Я хочу сделать так, что всё будет хорошо, и Я непременно сделаю так, что всё будет хорошо, и ты сама увидишь, что всё обязательно будет хорошо»205. Сомнения не перестают восставать: «Невозможно, чтобы всё, что бы то ни было, было хорошо, как явил мне Господь на этот раз». И снова Юлиана получает ответ: «То, что невозможно для тебя, возможно для Меня. Я сохраню Моё слово во всём, и Я сделаю так, что всё будет хорошо»206. В конце концов она доверяется этому жизнеутверждающему откровению и признаёт, что Бог «непрерывно ведёт всех к счастливому завершению и непременно приведёт к нему всех Сам»207. Грех – это отступление от любящей воли Бога, но даже это препятствие, отдаляющее нас от Него, Он обращает нам на пользу.
Невозможно понять, по каким причинам Бог не «сделает так, что всё будет хорошо» прямо сейчас. Как Юлиана не получает вразумительного ответа, так не получает его и любой другой мистик, честный с самим собой. Единственное, что он способен понять – это мистическая необходимость зла в тернистом восхождении человека к Богу. Можно вспомнить слова Христа: «Горе миру от соблазнов, ибо надобно прийти соблазнам»208 или «невозможно не прийти соблазнам, но горе тому, через кого они приходят»209. В этих словах – неотвратимость присутствия зла в мире, неотвратимость испытания и закаления человеческой души через столкновение с соблазнами. Соблазн становится движущей силой на волевом пути человека к Богу. По словам святителя Иоанна Златоуста, соблазны «пробуждают людей от усыпления, делают их осмотрительными и проницательными, и не только того, кто хранит себя от них, но и падшего скоро восстановляют; они научают его осторожности и делают неуловимым»210. Рост души невозможен без внутренней борьбы, без решительного отказа от сил, тянущих вниз, без волевого выбора.
И всё же…едва ли это объяснение исчерпывает загадку. Если спросить мистика, почему зло, несмотря ни на что, несёт благую силу, он не сможет ответить со всей уверенностью, но он и не нуждается в ответе, поскольку его опыт уверенности в благой Божественной воле затмевает собой все вопросы. Как писал Джордж Фокс, основатель «Религиозного общества друзей» (движения квакеров): «И я увидел также океан тьмы и смерти, но бесконечный океан света и любви затоплял океан тьмы. И в этом также узрел я бесконечную любовь Божию»211.
Сердце – врата Бога,
Постучись в них, и Господь ответит.
Хазрат Инайят-хан
С древних пор сердце, как некий заветный центр человеческого существа, упоминалось в мифологии и фольклоре. Ему приписывалась способность к тончайшим и самым значительным в жизни переживаниям. Сердце служило метафорой глубинной сути человека, синонимом его души, синонимом более осязаемым, ощутимым, таким, до которого можно дотронуться, коснувшись рукой груди. Если слово «душа» всегда было окутано эфемерностью, то сердце – живое, трепещущее под кожей, напоминающее о себе изменчивым ритмом в минуты горечи и восторга – стало олицетворением нашего «я», понятным каждому. Движение души, облачённой в сердце, можно было почувствовать, её ритм можно было услышать. В сердце был сфокусирован весь человек, невидимая квинтэссенция его бытия. Мыслилось ли то о сердце, как о реальном физиологическом органе, таинственным образом связанным с постигающим мир «я», или сердце служило лишь родной для каждого метафорой этого неуловимого «я», неизменно считалось, что в его тайнике скрывается необъятность внутренней жизни человека, а также способность отделять истинное от ложного.
