Мистический любовный союз возможен не только в отношениях человека с личностным аспектом Бога. Мы можем установить взаимообмен энергией любви со Вселенной, Пространством или Душой мира – как бы ни называли мы это мировое целое, частью которого являемся. Вглядываясь в жизнь, мы начинаем понимать, что нас окружает не скопление бездушной материи, а живое и откликающееся поле энергии, с которым мы непрерывно взаимодействуем, независимо от того, осознаём это или нет. Настраиваясь на волну любви, мы сближаемся со всем миром, ощущая, как любовь начинает циркулировать между нами, даря опыт единения, гармонии и поддержки. Это не чувственная одержимость Возлюбленным, воспеваемая мистиками теистических религий, а тихое, созерцательное излучение любви в пространство Вселенной, которое непременно отвечает нам тем же, возвращая это чувство сторицей. Излучая любовь, мы усиливаем себя, свой микрокосмос; мы становимся тем, кем нам предназначено быть, и тогда наша связь с мирозданием крепнет день ото дня, вводя нас в поток событий и обстоятельств, отвечающих на эманации нашей любви. Р.Берн, описывая силу любви как универсальный закон притяжения, замечает: «Каждый раз, когда ваши чувства, речь или действия настроены на частоту любви, вы притягиваете любовь в своё поле. Чем больше любви вы отдаёте, тем мощнее становится ваше магнитное поле»301.
Мистический опыт даёт нам возможность ощутить силу любви, разлитую во всём мироздании и управляющую им. Мы видим, что все существа, явления и предметы переплетены нитями любви, скрепляющей бесчисленные частицы Вселенной. Любовь – это причина, любовь – это следствие. Всё в мире приходит в движение, повинуясь связующей силе любви и отвечая на неё безудержным ликованием жизни. Этому закону посвящены строки суфийского поэта Шамса Тебризи:
«Если бы небо не было влюблено, в его груди не было бы чистоты,
И если бы солнце не было влюблено, в его красоте не было бы света,
И если земля и горы не были бы влюблёнными, травы бы
Не вырастали на их груди»302.
Крайности сходятся.
Все истины не что иное, как полуистины.
Все парадоксы можно примирить.
Кибалион
Если читатель был достаточно внимателен, то заметил: о каком бы мистическом опыте ни шла речь, он был усеян выглядывающими на каждом шагу парадоксами и противоречиями, вполне уютно чувствующими себя рядом друг с другом. Я напомню их: вербальная невыразимость духовного опыта выливается в тысячи пламенных строк религиозной поэзии; непостижимость Бога становится единственной возможностью познать Его; абсолютное знание оказывается незнанием; единство с Богом – непременно различие; отсутствие «я» – наше истинное присутствие; отдаляющее от Бога сомнение – шаг навстречу Ему; этап мрака – путь к беспредельному свету; молчание – речь истины.
Откровения людей, переживших мистический опыт, изобилуют противоречивыми, контрастными описаниями состояний, выразить которые невозможно, не прибегая к алогичным высказываниям, обескураживающим рациональное мышление. Почему же, делясь своим опытом, мистики в один голос обращаются к своей любимой фигуре речи – оксюморону? Кажется, что лишь он способен удовлетворить их желание найти словесный эквивалент необычайности произошедшего. Парадокс обезоруживает разум, уверенный в своём всемогуществе, давая понять, что ему не место на территории Запредельного.
Духовный опыт сметает законы формальной логики, слишком хрупкие, чтобы противостоять мистической очевидности. Парадокс перестаёт ощущаться как нечто несоответствующее реальности. Напротив, оказывается, что именно он способен выразить её удивительные свойства. Если логика раздваивает наше восприятие, не позволяя объять мир целиком, то мистическая алогичность устраняет эту двойственность, открывая глубинное единство противоречий. Они не сглаживаются и не приводятся к общему знаменателю, а самоликвидируются. В мистическом состоянии сознания, проникнутом чувством целостности бытия, противоречия естественно вписываются в сущность мироздания.
Часто в описаниях мистического опыта встречаются такие пары состояний: единство и различие, полнота и пустота, исчезновение и пробуждение «я», рождение и смерть, присутствие и отсутствие, видение и невидение. Сочетая несочетаемое, мистики давали другим возможность увидеть реальность в новом ракурсе, уйти от трафаретного восприятия, не позволяющего обнаружить многогранность существования. Однако обращение к оксюморону не было намеренным лингвистическим трюком. Мистики повиновались парадоксальности, внутренне присущей высшему знанию и рвущейся наружу, чтобы высказать себя. Зная о ничтожности языка, они не пытались усилить откровения изощрёнными словесными приёмами, но обращались к ним потому, что с их помощью лучше всего удавалось выразить необыкновенную природу Божественного.
