Проснувшись, освежился в купальне с теплой водой, бодрящей мятым запахом. Достопочтенный кастырь скушал на полдник чашечку десерта. А потом бодрой походкой отправился в пыточную, в которой мастер заплечных дел уже готовил свои пугающие инструменты для жертвы. Вскоре привели первого узника.
Совсем молодого еще юнца, который, тем не менее, обвинялся уже в подрыве государственных устоев. Пытался какую-то машину изобрести, которая якобы сама могла лопасти мельниц крутить и не только в сезон ветров, а и в сезон дождей, и свет давать, в прозрачную вазу спрятанный. Смешно. Будто бы в сезон дождей что — то работать может. Когда все тонет в потоках воды, стремящейся с неба, и все сидят по своим домам, и только мужской пол высовывает нос на улицу, да и то лишь в случае крайней необходимости. Узник пытался выглядеть бодрячком, да только заметно его потряхивало при взгляде на палача — предварительные пытки уже были произведены. Стены в каземате давно стали грязно-коричневого цвета, с веками въедавшимися потеками — крови, воды, рвоты и всякого такого, что может еще использоваться в тяжелом и неблагодарном ремесле выбивания правды. А запах, запах тоже соответствовал месту и времени — запах угасших надежд, замученных ожиданий, затхлости, пота, того самого тяжелого липкого пота, который выступает на всем теле, когда страшно до жути, до состояния такого, что вот-вот лопнет мочевой пузырь и по ногам потечет желтенькая водичка, вперемешку с коричневой вонючей жижей. Углы были затянуты пыльно-мохнатой паутиной, нараставшей там уже много времен, пауки, что сидели в центре, тоже такие, особенные — очень толстые, с детскую головку величиной, чем питались — понятно. Поговаривали, что они очень любят кровушку и мяско человеческое, которое, бывало, остается после того, как узник уже сознается или не может говорить, чтобы сознаться, и волокут его бессловесного на казнь, как якобы сознавшегося, потешить народ. У палача среди пауков любимцы были, он им даже имена давал.
Магистр войдя, основательно умостился в удобном кресле и трижды хлопнул в ладоши — что вы, мол, меня ждать заставляете. Палач надел свой знаменитый красный кожаный колпак с прорезями для глаз и начал деловито привязывать руки заключенного к деревянному креслу, потемневшему от времени и крови. Вошел писарь и устроился неподалеку в углу, чтобы вести протокол допроса и внести свою лепту, так сказать, в историю Мира. Все записи допросов покрывались специальным составом и хранились в монастырях неподалеку. Сегодня вечером должен был оттуда прибыть монах с магистратовой долей от казны монастырской, и он же уносил накопленные за неделю свитки с запечатленными допросами. Допрос вел Магистр, а правдивость ответов подкреплял своим мастерством палач. Пленник уже был готов, процедура добывания правды началась.
— Имя твое? Род занятий? К какой касте принадлежность?
— Святозар Сенкевич. Изобретатель я. Работал у Форстона на стройке.
Свободнокровые мы, из западного приграничья.
Магистр усмехнулся, не к месту вспомнилось, что и повар его знаменитый оттуда же. Писарь подобострастно хихикнул, палач хмыкнул. Магистр продолжил:
— Ныне все рядятся в изобретатели, на стройке-то ты кем был? Лишь бы не работать.
Вот раньше только за то, что ты пытаешься что-то изменить в уже давно проверенном и надежном, уши бы отрезали и сразу отправили ворон кормить. А мы тут еще на тебя время тратим, на таких, как ты, хроновых помощников. Вон палача потеть заставляешь, в колпаке ему, небось, жарко. А сейчас еще из тебя правду выбивать придется. А, Святозар Сенкевич? Как ты докатился до изобретательства?
Не было других занятий у тебя, что ли? Родители-то как тебе позволили учиться на такое? Это же еще недавно каралось…
— Я, господин Магистр, сам все выучил. Родителей не помню, сирота я. Вот и выучился. А с детства интересно мне было, как да что устроено. И в сезон дождей заняться было нечем, вот и сидел в кузне, выдумывал себе занятия. У нас в приграничье и вовсе скучно. Дед Пров-кузнец меня металлическому ремеслу учил, ну я и попутно все изучал, что попадалось. А потом попал на глаза к господину Форстону. Он ко мне сочувствие поимел, я ему устройства всякие творил — для подъема груза на высоту, для перемешивания всяких материалов, да много чего.
Память и зрение у меня хорошие, говорят, прабабушка какая-то из астрономов была, — пленник поднял на Магистра взгляд — глаза и вправду схожи с астрономовскими, — А палач пусть меня не пытает, вы ему скажите, — и ему хорошо, не потеть, а я и так все расскажу. Вели, Магистр, чтобы мои рисунки принесли или дали на чем рисовать.
