Селена встала, за ней каменными глыбами воздвиглись Прокл и Перикл, которым было велено охранять девушку, а приказа никто не догадался отменить — вот и стояли на страже, пока не понадобится ей их служба. Предложила внести в список погибших в этой битве Аастра де Астра, кастыря и единственного жителя заброшенного и опустевшего города Турска. Голосом, прерывающимся от горя, до сих пор не утихшего, рассказала о том, как он спас ее, как сам провернул ключ, избавив от смерти и от ожогов. Положила цепочку на стол и уступила место кровнице. Прокл и Перикл де Балиа подтвердили ее слова. Лентине пришлось говорить дольше всех — рассказывая и о видениях, о разрушенном и затопленном крае, который теперь вместо Зордани, о городе, так неприветливо встретившем ее с израненными попутчиками. В доказательство показала свои руки: одна — обожженная и перебинтованная, вторая — покрытая всяческими мозолями, порезами и ссадинами. В доказательство своих слов предоставила цепочку и свое слово женщины из клана астрономов, которая никогда в жизни не лгала, потому что ее охранники лежат в лазарете.
— А вот скажи, дорогая Лентина, что за невиданный скакун помог тебе везти повозку, на которой прибыла твоя группа? — подал голос Януар Голдман, решив немного разрядить напряженную обстановку.
— Это олень или лось — я точно не знаю, он сам вышел к нам из леса и добровольно разрешил себя использовать в качестве тягловой силы. Надо бы его отпустить, если все уляжется, — поддержала шутливый настрой Лентина.
Голдман коротко хохотнул:
— Я готов вложить изрядную сумму и заниматься разведением и продажей нового вида тягловых животных.
Прим предложил Совету закончить обсуждение:
— Завтра знаменательный день, который и покажет: будет ли Мир и Зория существовать или наше время истекло. Сейчас всем предлагаю отдохнуть.
Благодарю всех за верность и смелость.
В этот миг блангоррские часы пробили четырнадцать часов ночи. Ветры стихли. Наступило межсезонье.
Селена и Лентина отправились к детям, в те самые покои, которые занимали до путешествия. В комнатах было все также уютно, удобно и с любовью устроено. Но чувствовалось, что чего-то не хватает. Девушки вспомнили, что не видели Приму, да и Ди Астрани-кастырь куда-то запропастился. Селена подозвала идущую мимо их дверей няньку, решив устроить ей допрос.
— Нянечка, а скажите, где Пресветлая?
Нянька всхлипнула:
— Ой, и не спрашивайте, деточки! Ушла наша госпожа с астрономом, а куда — не сказывают. В народе всякое брешут, да и верить и не верить страшно, а нам же не докладают. А еще у нас царенок пропал — то, говорят темнобородого дела и дочери его окаянной. Вот такие у нас страсти творятся, пока вы по городам да весям ездили, — захлюпала носом.
Теперь стало понятно, чего не хватает: дружеской поддержки их кровника и того, что могла устроить только Прима. Одним своим присутствием она обеспечивала ту атмосферу любви и заботы для всего Пресветлого дворца, которая чувствовалось в каждой мелочи — в букетах свежих цветов, в идеальной чистоте, пусть наводимой не ее руками, но под ее руководством и во многом, многом другом. Девушки переглянулись, но не нашли что ответить. Нянька ушла, пошмыгивая носом.
Дети уже спали. Лентина пробормотала что-то о забытом деле и ушла.
Забытое дело привело ее туда, где временно устроили больничную палату. Там воздух густо напоен запахами всяческих снадобий. Раненые и больные, которых разместили здесь, были беспокойны — кто-то спал, всхрапывая и вскрикивая; кто-то бредил в сумерках сознания. Лентина с трудом нашла «своих» раненых.
Как она уже говорила: «что мое, то мое», поэтому перекладывать заботу на повитух она не собиралась, решив посматривать, как ухаживают за Риччи и «ее» де Балиа. Купец спал, бормоча что-то во сне, между веками проглядывает полоска белка — страшно спит купец. Лентина положила руку ему на лоб — так и есть — горячий, огляделась в поисках сиделки — и почудилось ей, что возле выхода, там, где ночник горит и стол стоит — сидит нечто — в серых одеждах повитухи, но одежды эти перемазаны кровью. Нечто это поворачивается к девушке, вперив в нее свой взгляд — а глаз нет, есть только пустые глазницы и глумливо облизывающий окровавленные десны язык, и вздыхает пугающе, с хрипами. Моргнула, собираясь закричать, и пропал морок. Стоит стол, и сидит рядом мирно дремлющая повитуха, мимо которой удалось проскользнуть потихоньку. Лентина подошла к сиделке, тронула ту за руку, она и вздрогнула, просыпаясь. Девушка сказала, что у купца Мартеля поднялась температура, и он бредит. Сиделка, бесшумно проскользнув между кроватями, осмотрела купца, прошептала ему что-то на ухо, выпоила микстуру, и больной затих, успокоенный.
Люк оказался лежащим на кровати рядом с купцом. Весовщик лежал молча. Лентина разглядев «своего» второго раненного, почувствовала, что вот ради этого-то она сюда пожаловала — зачем обманывать саму себя.
— Люк, — тихонько позвала она, решив удостовериться, что он не спит и в сознании.
— Да? Я уже давно смотрю, как ты тут шороху наводишь.
