– Я думала, ты не хочешь показывать их, – Пайпер легонько постучала пальцами по его спине, задев линии нескольких шрамов.
– Если они хотят видеть мои шрамы взамен точного формирования клятв – пусть будет так. В конце концов, Арне сказал, что у меня слишком хорошее тело, чтобы прятать его под одеждой.
Пайпер прыснула от смеха и пробормотала:
– Это точно.
– Он прав? – растерянно уточнил Третий. – Я, честно говоря, совсем не понял, о чем он.
Третий отстранился, и Пайпер окатило волной стыда. Хотелось исчезнуть и понадеяться, что Третий не начнет задавать странных вопросов о том, зачем она обняла его, – как это было с поцелуем, например. Но он неожиданно улыбнулся чуть шире и произнес:
– Я вспомнил свое имя.
Горло Пайпер сжалось. Было что-то особенное в том, как Третий улыбался прямо сейчас. Не вымученно, как до этого, и не с довольно хилой надеждой, которую пытался внушить.
Он знал, что все плохо. Не мог забыть об этом ни на секунду. Но он вспомнил свое имя, которое не мог вспомнить двести лет, и даже несмотря на то, что представился им на суде, фактически сказал ей об этом первой.
– Я вспомнил свое имя, – повторил он с меньшей уверенностью.
Должно быть, Пайпер молчала слишком долго. Или краснела, как идиотка. Хотелось думать, что из-за внимания, направленного на них, и абсолютной неподвижности рыцарей, не попытавшихся остановить Третьего. Если они его не тронули, значит, Третий принес клятву коалиции и будет верен ей до тех пор, пока они не покушаются на его жизнь и остальных. Это должно было занять все мысли Пайпер, но вместо этого она улыбнулась, чувствуя, как слезятся глаза, и сказала:
– Привет, Фортинбрас.
– Здравствуй, Пайпер.
Артур бездумно пялился на содержимое чашки – крепкий травяной чай с лимоном и апельсином, который Лиэр заварил по рецепту Одовака, – и пытался привести мысли в порядок. Фроуд с ним пока что не связывался. Строго говоря, Артур сам должен был сообщить ему, что готов вновь взяться за работу, а не ждать персонального приглашения. Но проблема заключалась в том, что он не мог.
– Тебе нужно добавить в чай душицу.
Артур поднял голову и посмотрел на Марселин, поставившую на стол поднос с огромным количеством грязных склянок и чашек.
– Все нормально, – вяло отозвался рыцарь. – Я вообще не хотел пить чай. Одовак заставил.
– И правильно. Лиэр, пожалуйста, найди мне душицу.
Юноша, оторвавшийся от натирания винных бокалов до блеска, повернулся к Марселин и молча кивнул.
Артур невольно усмехнулся: было странно наблюдать за тем, как Лиэр выполняет свои обычные обязанности, делает то же, что и всегда; что весь мир продолжает двигаться, а Дионы больше не было рядом.
– Все нормально, – повторил Артур, махнув ладонью. – Я просто…
«Я просто не знаю, что делать
На самом-то деле он знал.
Они не давали друг другу клятвенных обещаний. Жили одним днем, уверенные, что впереди еще тысячи таких же дней. Они были воинами, которые всегда шли рука об руку со смертью и знали, что в какой-то момент все может закончиться. Думали, что готовы к этому, и единственное, что пообещали друг другу – не совсем уж торжественно, как следовало бы, – что не будут стоять на месте. Со смертью одного жизнь другого не заканчивается.
Марселин поставила перед ним чашку со свежезаваренным чаем. Артур моргнул, посмотрел на нее и опустил плечи. Границы времени размылись окончательно. Спать в собственной комнате стало невозможно: Артур знал, что так не бывает, но постоянно, ложась в кровать, чувствовал запах Дионы – сандал и жасмин, которые она так любила. Доспехи и меч, которые он так и не очистил, напоминали о том, что он не успел. Энцелад с ним не разговаривал.
Энцелад ни с кем не разговаривал. Только передал командование рыцарями Фроуду. Даже Гилберт до сих пор не добился от него ни слова.
– Выпей, – сказала Марселин, и Артур вновь моргнул, уверенный, что она давно ушла. – Тебе нужно отдохнуть.
– Не могу, – пробормотал рыцарь, но чашку все же взял. – Я не знаю.
– Что? – тихо уточнила Марселин.
Артур хотел остановить себя. В конце концов, Марселин хватает своих проблем. Суд над Третьим сальватором, по завершении которого он принес коалиции клятву, состоялся два дня назад, и Марселин, насколько знал Артур, все ждала момента, когда Гилберт позволит ему разбудить Стефана. У нее были свои причины для волнения, которые терзали ее долгие месяцы, и потому Артур хотел остановить себя. Но почему-то не смог.
– Я не знаю, что делать.
