Марселин шмыгнула носом и, испугавшись этого, торопливо провела ладонями по лицу, запрещая себе плакать. Все не так плохо, как она поначалу подумала. В конце концов, еще несколько дней назад она считала, что будет поддерживать жизнь Стефана так же долго, как и он ее, и начала терять веру, что его вообще можно разбудить. Но теперь Третий сальватор здесь, и он помог ему, – если, конечно, считать, что он действительно сделал это. А если по каким-либо причинам сомнус все еще властен над Стефаном, Третий сальватор развеет его. Даже если Марселин придется давить на него и требовать, чтобы он сделал это.
Но для начала она придумает, как справиться с мучительным ожиданием и мыслями, до сих пор перескакивавшими со Стефана на Рафаэля и обратно.
– Э-э-э… Честно говоря, я сам не знаю, что это, – почесав затылок, ответил Николас, когда Эйкен указал на одну из картин. – Я редко заглядываю в галерею.
Эйкен вяло кивнул. Его совершенно не волновала картина, зачарованная на постоянное движение – как, впрочем, и все в этом особняке, ставшем для него клеткой.
Но Третий, точнее, Фортинбрас, сказал, что нужно как-то приспосабливаться. Искать возможности, которые они могут использовать, узнавать людей и показывать, что они готовы к сотрудничеству, даже если на самом деле это было не так. Не стоило даже уточнять, что это нужно было им для выживания.
Они всегда только и делали, что выживали. По крайней мере, Эйкен не мог вспомнить другой жизни. Даже за стенами городов и крепостей, под защитой чар и магов, они выживали. Ни на секунду не ослабляли бдительности, доверяли только проверенным людям. Но правила выживания в Диких Землях не работали вместе с правилами коалиции, и Эйкену приходилось делать вид, что он ничуть не волнуется из-за этого.
О том, что случилось в Башне, они не говорили. Клаудия, всегда самая рациональная, никогда не терявшая голову, не могла даже слова выдавить. Проклятие давило на нее каждую секунду, и потому она безвылазно сидела в комнате и ни с кем не общалась. Эйкен и сам бы последовал ее примеру, но, попытавшись в первый раз, понял, что ему становится хуже.
Тени беспокойно срывались с тела и кружили вокруг, как если бы они все еще находились в Башне и пытались защититься от тварей, зеркал и обломков. Эйкен, казалось, вновь видел момент, когда одно из зеркал появилось прямо за спиной Пайпер, а другое – напротив.
Эйкен хотел плакать. Это он послал тени, чтобы они защитили Пайпер от опасности. Магнус сделал то же самое, а меч Гасион пробил ему грудь. Теперь Эйкен постоянно спрашивал себя: он ли стравил Гасион и Магнуса? Не он ли виноват в смерти Магнуса?
– Эйкен, – настойчиво позвал Николас.
Ему потребовались секунды, чтобы вновь сделать вид, что интерьер особняка интересует его куда сильнее того факта, что человек, которого он считал братом, умер из-за его ошибки. Эйкен заметил, как Николас кивнул ему за спину, и, обернувшись, увидел Марселин.
– Как Стефан? – широко улыбнувшись, спросил Николас, будто не заметив усилившегося напряжения. За эти дни он часто выступал в роли переговорщика, и если поначалу Эйкена это бесило, то потом он понял, лучше говорить именно Николасу. Ему члены коалиции доверяли больше.
– Сомнус развеян, но Пре… Третий, – мгновенно исправилась она, стоило только Эйкену бросить предупреждающий взгляд, – сказал, что ему может потребоваться время, чтобы проснуться окончательно.
– Ему можно верить? – громко уточнил рыцарь, приставленный к Эйкену.
– А вам бы только проверять его верность! – не выдержав, выпалил мальчик, резко обернувшись к рыцарю. Он уже потерял одного брата и не позволит кому-либо оскорблять или причинять боль другому его брату. – Клятв вам недостаточно?
– Ты ребенок, – нахмурившись, сказал рыцарь. – Что ты можешь знать?
– В отличие от вас, я выжил в Башне, а это практически невозможно!
Эйкен не хотел упоминать о Башне, но слова вырвались будто сами собой. И теперь на него смотрели так, будто он был сумасшедшим. Может, он таким и был. Он выжил не в одной Башне, а в двух. Твари терзали его сердце и душу, мучили тело, проникали в сознание, но вопреки этому он выжил.
– Рафаэль…
Или нет. Может, он умер в то же мгновение, что и Магнус.
– Хватит! – заорал он, взмахнув руками.
Тени сорвались, окружили его, приобретая очертания диких зверей и птиц, оскалились и предупреждающе замахали хвостами. Марселин испуганно выдохнула, прижав ладони к груди.
Эйкен сомневался, что она напугана по-настоящему. Скорее озадачена и расстроена, ведь она свято верила, что он – Рафаэль, ее брат. Это было единственным, о чем она говорила с ним.
– Просто оставь меня в покое! – процедил он сквозь сжатые зубы. – Никакой я не Рафаэль! Я – Эйкен!
Магнус обязательно сказал бы, что ему следует быть более вежливым со столь прекрасной леди. «Пойми, Эйкен, настоящие рыцари так себя не ведут. Ты должен быть всегда вежлив и внимателен, и, может быть, какая-нибудь дама даже… Ну ладно, ограничимся пока поцелуем в щеку. Ты же еще совсем малыш». Да, Магнус бы так и сказал.
Но Магнуса больше нет.
