Миролюбивый поход полностью

— Таково наше солдатское ремесло, — пожал широкими плечами полковник, — сражаться и гибнуть, забирая с собой на тот свет как можно больше врагов.

— Не думаю, чтобы это было лучшим вариантом, — покачал головой Иванов. — Хоть я и гораздо младше вас по званию, да, и по опыту, но, уверен, сражаться надо так, чтобы враги гибли, а свои солдаты оставались живыми. Лучше, на время, пойти в советский плен, чем идти сознательно в самоубийственную атаку из воинской гордости и шляхетского гонора.

— Но ведь и вы, пан лейтенант, перед немцами не капитулировали. Вы ведь решили, я уверен, стоять насмерть. И если бы не наша скромная помощь — вы бы все здесь и полегли.

— У нас просто другого выхода не было, — теперь пожал гораздо более скромными в размахе, чем у рубаки-полковника, плечами лейтенант. — Если бы мы не ответили немцам огнем, они бы нас просто перебили. В плен, я уверен, они нас брать, и не собирались, чтобы не оставлять свидетелей своего предательского прощупывания. А у вас сейчас выход есть — сберечь свой полк, своих людей в советском плену. Я, конечно, не могу ручаться головой, но слышал от своих командиров, что условия вашего плена не будут сильно отличаться от ваших же казарменных условий.

Шагом подъехал ротмистр Скшипиньский, спешился, оставив поводья улану, что-то пропшекал, козырнув, своему пану полковнику, потом повернулся с чистосердечной улыбкой к Карпенко и, продолжая говорить по-польски, крепко затряс ему руку. Карпенко, добродушно посмеиваясь, ответил ему по-русски и похлопал по плечу. Они, довольные удачным совместным боем и возникшим боевым братством, поняли друг друга и без переводчика.

— Товарищ лейтенант! — раздался тревожный крик подбегающего лопоухого солдатика. Все замолчали и повернулись к нему. Запыханный Пырин опустил винтовку с примкнутым штыком прикладом на землю и левой трясущейся рукой стал показывать себе за спину. Одна обмотка у него распустилась, и ее замызганный край волочился сзади. — Поляки у меня задержанных забрали.

— Чего кричишь, — осадил своего бойца Карпенко, слегка досадуя за его непрезентабельный вид перед лощеными панами союзниками. — Объясни толком. Какие задержанные?

— Ну, те, что переодетые солдаты. Я ведь их охранял. Как приказывали. Когда стрелять начали, я их под мост отвел. Сам так решил. Они хотели было убежать — я не дал — винтовкой им грозил. А теперь пришли другие поляки, покричали, наставили на меня свои ружья и увели тех, первых. Что я мог сделать? Кругом были одни поляки, куда не глянь. Я им и так, и эдак говорил, что, мол, нельзя их у меня забирать, что я поставлен их охранять, караульный, стало быть; а они, может, не понимают по-нашему, в меня дулами тычут; по-своему «пш-пш» кричат и все равно всех забрали. По уставу, я, конечно, должен был в них стрелять, но уж очень их много вокруг было. Меня бы точно самого пристрелили и кто бы тогда вам все про это доложил?

Что-то загомонили промеж собой польские офицеры. Потом переводчик разъяснил, что те люди, которых забрали, — дезертиры. И по законам военного времени им положен расстрел без всякого суда и трибунала. Пан полковник, по приказу которого дезертиры были арестованы, извиняется за своих улан, если при этом пострадали честь и достоинство советского солдата, их караулившего. Но это исключительно внутреннее польское дело. Лейтенант Иванов принял вполне вежливое извинение и продолжил уговаривать пана полковника сдаться. Лейтенант Карпенко велел лопоухому несуразному красноармейцу привести себя в порядок и присоединиться к своему отделению. К Иванову подошел как всегда жизнерадостный пулеметчик-радиотелеграфист Голощапов и, нарушая правила субординации, быстро прошептал ему на ухо, что танки на подходе. О бое с немцами он комбату доложил. Иванов кивнул в ответ, но в лице не поменялся (зачем полякам его радость видеть?).

Затянувшуюся советско-польскую беседу прервал трескучий близкий залп: у кромки воды выстроенный в линию десяток улан расстрелял своих дезертиров. Все обернулись к месту быстрой казни и замолчали. Краснолицый полнотелый немолодой улан с шевронами на погонах подошел к упавшим телам в гражданской одежке с чужого плеча, потыкал поочередно всех сапогом и двоих еще дострелил из револьвера.

— Вас это шокирует? — спросил полковник.

— В общем-то, нет, — покачал головой Иванов. — Это действительно ваше дело. Но я бы на вашем месте так не спешил. Тем более что, возможно, мы с вами все-таки договоримся насчет плена.

— Насчет плена мы с вами не договоримся. Исключено. А дезертиров нужно расстреливать, чтобы другие не решили последовать их заразительному примеру.

На рысях подскакал улан, резко осадил теряющего с удил пену гнедого коня и что-то тихо доложил. Иванов догадывался что. Пан полковник переспросил — улан, кивая головой, уточнил.

— Ситуация меняется, пан лейтенант, — передал переводчик слова полковника. — Подходит ваша танковая колонна.

— Я этого и не скрывал, — сказал Иванов. — Мои люди предупреждали об этом ваших представителей еще до появления немцев.

— Они дадут нам беспрепятственно уйти?