Как-то так получилось, что разговор Карпенко с Осташкевичем пан учитель понял без всякого перевода. Прямо на глазах прозрел в знании русского языка. И не только понимать стал, но и моментально разговаривать научился.
— Вы не имеете права меня расстреливать, — заблажил он с легким акцентом уже по-русски, тряся редковолосой головой. — Я сдался! Это против правил войны! (Осташкевич, цепко впившись плечо, тащил его к кирпичной стене дома.) Вы должны взять меня в плен!
— А молодых гимназистов вовлекать в войну против нас вы, пан учитель имели право? Вливать в неокрепшие умы, как это романтично, благородно и героично, бросать в ненавистные Советы бутылки с бензином или стрелять из-за хлипенькой баррикады.
— Я своих учеников ни во что не вовлекал.
— Ну, да, не вовлекал. На этой же улице нас один гимназистик, сын уланского полковника, уже радостно поприветствовал зажженной бутылкой. Мы-то без потерь, а у него мать погибла. Из-за него дурака погибла. Чего вы трясетесь? Умрите хоть по-мужски. Где ваш знаменитый шляхетский гонор?
— Я не шляхтич, я из рабочей семьи. Не убивайте меня, — упирался учитель. — Я могу вам показать, где еще баррикады. Знаю, наш командир хвалился, где приготовлена большая засада против ваших танков, что наступают по центральной улице. Могу даже вас к ним в тыл провести.
— Все вы, как прижмет, из пролетариев и чуть ли не коммунисты. А почему мы тебе должны верить? — спросил Карпенко. — Может, ты нас, наоборот, заманить и погубить хочешь?
— Я жить хочу! Неужели вы это не понимаете?
— Кто тебя знает, чего ты больше хочешь: жить или нас извести? Может, ты польский Сусанин? Был у нас в России (кстати, в войне против ваших поляков) такой герой-крестьянин, который в 17-ом веке завел ваш панский отряд на смерть в болото. Осташкевич, а ну-ка, подведи его сюда. Где, ты говоришь, засада? Нарисуй (Карпенко достал из планшета бумагу и подал учителю карандаш).
— Я нарисую, а вы меня расстреляете. Давайте, лучше я вас лично туда провожу.
— А что мне помешает расстрелять тебя потом, когда проводишь
Учитель покрутил в подрагивающих пальцах карандаш, подумал, взял поданный лейтенантом планшет с листом бумаги поверху и набросал грубый план. Действительно, если он не врал, танки роты Курлова, идущие по шоссе в центр города, попадали в опасную западню. Пропустив советскую колонну без выстрелов вдоль центральной улицы, поляки собирались неожиданно атаковать ее крупными отрядами с флангов, заперев с тыла и фронта. Отряды накапливались в прилегающих дворах и домах. С поперечных улиц спереди от танков и сзади должны были в нужный момент выкатить на перекрестки автомобили и телеги, груженные снятой с мостовых брусчаткой, мешками с землей и прочими тяжестями, перегораживая шоссе и запирая русских с двух сторон. Сверху из окон и чердаков сперва намечалось открыть массированный ружейно-пулеметный огонь, а следом забросать бутылками и гранатами. В довершение из подворотен должны были выбежать польские солдаты, в ближнем бою поджечь уцелевшую технику и добить оставшихся деморализованных русских.
— Осташкевич, позови лейтенанта Иванова, — распорядился Карпенко. Отделенный послал к командирскому броневику своего красноармейца, и Иванов скоро подключился к обсуждению ситуации. Посмотрел криво начерченный план, сам переговорил с поляком и решил довериться этому прохвосту. Похоже, учитель и впрямь струсил и жаждет выкупить себе жизнь. Пана под охраной отослали в сторону, а сами занялись обсуждением атаки на польские позиции с тыла. Опять подозвали учителя, задали уточняющие вопросы, окончательно определились и Иванов бегом вернулся в бронемашину. Голощапову удалось связаться с батальоном. Иванов переключил связь на себя и лично объяснил комбату ситуацию по засаде на шоссе. Комбат одобрил их с Карпенко план, в броневиках опять пополнили израсходованный боекомплект, все красноармейцы погрузились в полуторки, прихватив пленного учителя, и небольшой отряд двинулся вперед.
Первой теперь пустили машину с седоусым Величко за рулем и отделением Сидоренко в кузове. На сиденье возле шофера расположился лейтенант Карпенко, а поляка усадили в кузов под ноги пулеметчику, расставившему сошки своего ДП на железной крыше, чтобы пан мог подсказывать дорогу через отсутствующее заднее стекло кабины. Поехали быстро, на третьей передаче. Неприятно трясло на неровной брусчатке, особенно броневики с твердыми шинами. По сторонам настороженно следили, но по открытым окнам не стреляли. Сверху тоже не летели бутылки с горючей смесью и не гремели выстрелы. Немного, следуя указаниям пана, попетляли, в том числе и через проходные дворы, обходя известные учителю заслоны на улицах.
