Со стороны улицы раздались пулеметные очереди и беспорядочная ружейная пальба; грохнули танковые сорокапятки: не один отряд майора сидел в засаде на этой улице. Пленные заволновались, кое-кто поднялся с земли. Встал и не желавший сдаваться голенастый подпоручик. Он курил сигарету, нервно и глубоко затягиваясь. Потом, злорадно нахмурив брови на юном красивом лице, двинулся в сторону сброшенного оружия. Плахотнюк, не дожидаясь приказа, выбежал вперед и преградил ему путь, сдернув с плеча и наставив винтовку.
— Назад! — велел офицерику. — Вернись, пан, назад!
Молодой пан схватился левой рукой за длинный четырехгранный штык, упершийся ему в грудь, еще раз глубоко затянулся и через голову Плахотнюка бросил тлеющий окурок в ближайший ящик с бутылками. Плахотнюк, не задумываясь, одним коротким тычком проткнул промеж ребер вредного подпоручика, выдернул окровавленный штык из насквозь смертельно раненного тела и обернулся. Тлеющий окурок угодил по назначению — взялась огнем пропитавшаяся бензином тряпица, воткнутая в одну из бутылок. Что может натворить взрыв двух ящиков бутылок с бензином — точно не знал никто, но догадывались многие: как минимум — пострадают ближайшие поляки и красноармейцы, как максимум — может плеснуть огнем и на правый броневик.
Первым, на удивление, среагировал майор Зинтель. Он бросился к ящику, выхватил бутылку с загоревшейся тряпицей и швырнул в сторону от своих и советских солдат. Бутылка упала на траву и не разбилась — только продолжала гореть тряпка на горлышке. Майор обеими руками выхватил из ящика еще две занявшиеся бутылки и швырнул их следом. Одна из бутылок треснула, ударившись о что-то в траве, и пыхнула огненным грибом. Следом лопнули жарким рыжим пламенем и остальные. Майор снял каску; оставшись в пилотке, вытер вспотевший лоб и обратился с гневной речью к солдатам. Перевод Плахотнюка не требовался, речь шла и о песьей крови, и о курвах-матерях, и о странном способе полового сношения почему-то в глаз (хрен в око). В качестве резюме, майор приказал солдатам не мешать Советам, занимать Хелм, пока его не заняли германцы и не губить бесполезно самих себя, как глупец подпоручик.
Майор, очевидно, пользовался авторитетом, солдаты успокоились и снова уселись на землю, Плахотнюк удостоверился в смерти подпоручика и тщательно вытер липкий от крови штык о полу его же кителя. Карпенко от всей души потряс руку майору, который в ответ только грустно покачал головой и трясущимися руками полез в металлический портсигар за сигаретой. Угостить советского лейтенанта пан не додумался, но лейтенант понял его состояние и не обиделся. Стрельба на улице затихла, так и не разгоревшись. В броневиках заглушили моторы и приоткрыли дверцы, башенные люки и лобовые створки для проветривания (у экипажей, замкнутых в стальные коробки с гоняющими жар двигателями, насквозь промокли гимнастерки и галифе под комбинезонами; пот буквально хлюпал в сапогах).
Голощапов связался по рации с батальоном и доложил об удаче. У танковой роты Курлова тоже все более-менее складывалось: под обстрел попали, но успешно отбились. Комбат приказал Иванову оставить пленных под охраной одного отделения; из двора, где находятся, на центральную улицу не высовываться (пусть остальные поляки по-прежнему считают, что там их готовая к атаке рота); а скрытно обойти с тыла расположенную через два квартала крупную баррикаду и захватить ее. Иванов выбрался из люка, спрыгнул на землю и подошел к Карпенко, прикурившему от сигареты пана майора свою папироску. Представился польскому командиру, похвалил за понимание ситуации и геройский поступок с бутылками и отвел своего пехотного товарища-подчиненного в сторону. Вдвоем вышли за забор к полуторкам, где в кузове под охраной оставался пленный учитель, посовещались вместе с ним над нарисованным планом. Приняли решение и вернулись к отряду.
