— Володя, с какой дистанции они могут твои бронеавтомобили подбить? — спросил Карпенко.
— Броня у нас ерундовая, только противопульная. Если у них хотя бы 37-мм танковые пушки — они нас даже с такого расстояния (здесь, думаю, километр и будет) прошьют — если попадут, конечно.
— А ты их отсюда достанешь?
— А, черт их знает, какая у них лобовая броня. Моя пушка, по своим характеристикам, должна с километра брать 28 мм. Какие у них танки — я отсюда определить не могу. Если это легкие — я их подобью, а если это средние с лобовой броней в 30 мм, — может и не получиться.
— Так, может, вообще назад, за поворот отъехать, а здесь только дозорного оставить?
— Думаю, не надо им наши опасения показывать. Останемся здесь. Опа! А к нам гости.
Из-за танков показался мотоцикл с коляской и, ускоряясь, равномерно затарахтел двухцилиндровым мотором навстречу. Иванов спрыгнул на асфальт и вместе с Карпенко стал впереди броневиков. Буквально через пару минут перед ними затормозили немцы. Уже ставшие ненавистными серо-зеленые куртки; серо-коричневые штаны, заправленные в сапоги и глубокие каски. Из коляски, отвернув в сторону приклад прикрепленного на вертлюге пулемета, с чувством собственного достоинства выбрался на асфальт поджарый не очень молодой (слегка за тридцать) немец со строгим загоревшим лицом; на правом плече он придерживал висящий на ремне непривычный кургузый автомат без деревянного приклада. «Ему что, пулемета мало?» — зачем-то подумал Иванов. Второй немец, водитель, в широких пылезащитных очках и коричневых крагах с раструбами до локтей, оставшийся за рулем, выключил зажигание — мотоцикл перестал назойливо тарахтеть. Советские лейтенанты молча стояли перед немцами, не проявляя никаких эмоций и активности. Ждали. Немец с автоматом привычным движением оправил под ремнем куртку и, подойдя ближе, представился, отдав честь, на ломаном русском языке:
— Фельдфебель Клоцше.
Оба лейтенанта, небрежно козырнув, назвали себя.
— Херр лЁйтнант Туркхеймер, просить менья от его имья привьетстфофать в ваше лицо Красний Армий. Он очьшень рад, что мьежду нами ньет польски зольдатн.
— Мы тоже рады вас встретить, — строго ответил Иванов. — Хотя, не ожидали встретить так скоро.
— Ви куда ехать?
— Мы
— Доблестний германьський армий будьет рад привьетстфофать вас в этот город.
— Вы уже заняли Люблин?
— Да. И Пяски, тоже.
— Пяски? — переспросил Карпенко и достал палетку с картой. — Володя, смотри, — показал он пальцем Иванову, — похоже, их пост как раз возле поворота на Пяски и стоит.
— Пяски, Пяски, — закивал железной головой фельдфебель. — Наша рота — Пяски.
— А почему вермахт занял Пяски и Люблин? — изобразил на лице негодование Иванов. — По договору между Советским и Германским правительствами: наша зона Польши — до Вислы.
— Приказ! — пожал плечами фельдфебель. — Херр лЁйтнант Туркхеймер приглашайт доблестний красний официр на свой пост для разговор. Битте.
— Ладно, — кивнул Иванов, — поговорим. Раз «бите», значит «бите». Ну, что, Дима, поедем к союзникам?
— Думаю, можно, — согласился Карпенко. — Давай поговорим с херром лейтенантом.
— Тогда, по машинам. Херр фельдфебель, вы возвращайтесь — мы за вами.
— Надо же, как оно по-русски звучит занятно: «херр», — хмыкнул Карпенко, когда немец отошел. — Я едва не рассмеялся.
— Ты какой язык в школе учил?
— Никакой. Учителя у нас в городке не нашлось. А ты?
— А я немецкий кое-как осваивал. Херр — это у них господин. Кстати, к твоему сведению, в русском языке «хер» — это не совсем то, что ты думаешь. Аз, Буки, Веди, Глаголь… Знаешь, что это такое?
— Вроде, до революции так буквы называли? Слово «азбука» оттуда пошло.
— Правильно. Называли. А «Хер» — это просто название буквы «Ха». И ни чего неприличного в этом слове нет. То, что с этой буквы начинается и наше с тобой мужское достоинство — ничего не меняет. Поехали.
