За толстой грушей нелепо раскинулся мертвым телом погибший от близко упавшей гранаты поляк. Минько, сунув револьвер за ремень и поставив ведро на землю, вытащил из-под убитого польский вариант германского карабина, отогнул слева на ствольной коробке пружинную защелку, извлек затвор с удобно загнутой вниз ручкой и спрятал в карман комбинезона. Другого оружия у убитого не было. Пошли дальше. За кустами рыдала, склонившись к мужчине в гражданском пиджаке, выходившая им навстречу полная селянка в фартуке. Завидев подходящих красноармейцев, она неожиданно схватила с земли винтовку убитого и стала неумело дергать затвор.
— Брось, дура! — закричал Колька, наставив на нее ручной пулемет. — Бросай! Стрелять буду!
Разъяренная женщина дослала все-таки патрон в патронник и вскинула приклад к плечу. Колька, хоть и снял свой 20-зарядный трофей с предохранителя, все никак не решался нажать на спусковой крючок: где-то глубоко внутри у него срабатывал тормоз, что в женщин стрелять неприлично; не по-мужски как-то. У Минько такого тормоза не было. Раз им угрожают оружием — надо бить первым. А у кого в руках оружие: у женщины, старика или даже ребенка — не имеет ни малейшего значения. Небольшая плоскоголовая пуля нагана с пяти метров тюкнула польку промеж рук, держащих ружье. Аккурат в середину ее широкой, обтянутой фартуком налитой груди тюкнула. Женщина охнула, подогнула моментально ослабевшие ноги и безвольно свалилась спиной на еще зеленую траву. Подойдя ближе, Минько, и для верности, и, чтобы не мучилась, вторую пулю вогнал ей в белый лоб под повязанную косынку. Забрав и второй винтовочный затвор, он, по-прежнему не говоря ни слова, откинул справа на револьвере крышку барабана и, прокручивая его, по очереди вытряхнул себе под ноги три пустые гильзы; достал из кармашка кобуры запасные патроны и спокойно дозарядил освободившиеся каморы.
— Спасибо, Гена, — наконец произнес побледневший сквозь пыль и грязь, так, что еще сильнее выступили веснушки, Колька, — если бы не ты…
— Да, чего там, Коля-Николай. Ты только в другой раз не зевай. Хлопцам и командиру я не скажу — засмеют. Такой боевой водитель, столько уланов на второй день войны самолично положил, и чуть баба деревенская не застрелила. Запомни, намертво запомни: наставили на тебя оружие — бей, не раздумывая. Нечего разговоры разговаривать и увещевать. Не хрен на нас дуло наводить. Ваню, вон, нашего убили за ведро воды. Немца-мотоциклиста опять же. Фельдфебеля насквозь в грудь ранили, случайно не убили. Чего теперь было эту бабу польскую жалеть?
— Думаешь, эта полька по ним тоже стреляла?
— Я думаю, что вот этот, в пиджаке, — Минько тронул сапогом убитого, — ее муж. Или, еще какой другой родственник. Польская армия рассыпалась, он и прибежал домой. Вместе с винтовкой. Переоделся в мирное. А остальные двое или с ним явились, или после примкнули. Теперь уже не важно. Вот какого хрена они по нашим палить начали? Сволочи. Броневики-то на шоссе они, думаю, не заметили. Решили, видать, что мотоцикл один-одинешенек и решили на нем все свои накопившиеся обиды выместить. За поражение, так сказать, рассчитаться. С-суки белопанские. А Ваня Магнолин теперь неживой лежит да в небо смотрит. Пошли третьего проверим. Он где-то там, за малиной упал.
Третий поляк был весь расколошмачен щедрыми очередями Голощапова буквально в кровавое месиво. Минько даже обыскивать его не стал, чтобы не вымазаться, — ограничился только очередным винтовочным затвором. Вовсю разгорелась крыша длинного сарая, частично разнесенная в хлам взрывом снаряда; снизу через запертые ворота и крошечные окошки доносился многоголосый перепуганный животный рев и мычание, запертая скотина в смертном страхе и жажде жизни тщетно билась в бревна и доски. Минько, сам выросший в деревне, двинулся туда, Колька за ним. Минько не успел откинуть засов, как ворота отлетели в сторону и во двор неудержимо ринулись коровы. Пусть бегут, спасаются — они же по нашим не стреляли — тоже жить хотят.
Минько осмотрелся по сторонам и пошел к другому деревянному строению; оставил у входа ведро и, велев Кольке прикрывать, зашел внутрь, держа наставленный дулом вперед револьвер у пояса. Конюшня. В скором времени Минько вышел с большим свернутым тюком армейского брезента и сыромятными вожжами.
— Зачем тебе это, Гена? — удивился Колька.
— Думаю, командир захочет Магнолина и погибшего немца с собой забрать. Здесь похороним — могут местные надругаться. Перевозить придется. Вот и завернем.
— Молодец, Гена. А я и не подумал об этом.
— Ничего. Подрастешь — научишься и думать, а не только баранку крутить. Пошли теперь воду наберем.
Колодца они не нашли, но возле конюшни стояла почти доверху наполненная деревянная бочка, прикрытая крышкой. Минько вложил револьвер в кобуру и, нагруженный брезентом на плече, вожжами на шее и полным ведром воды в руке, двинулся к выходу со двора. Колька с пулеметом наперевес прикрывал, усердно крутя серьезным веснушчатым лицом по сторонам.
