— Кстати, у тебя в экипаже водителем оказался знакомый моих родителей по Харькову. Рыжий такой парнишка. Жизнерадостный.
— Коля Гурин знаком с вашими родителями?
— Как оказалось. Тесен мир. Он друг их соседа по коммунальной квартире. Как он воевал?
— Вы знаете, пришел на учебные сборы совершенно до этого не сталкивавшийся с армией паренек и очень быстро втянулся. Как шофер — ас. И как автослесарь. Технику любит и нутром неисправности буквально наперед чует. Храбрый, инициативный. В бою с полуслова все схватывал. Иногда даже делал то, что я еще не успел приказать, хотя и собирался. В первый день Похода именно он броневик от поджигателей с бутылками спас. Я рад, что он случайно мне тогда на проселке подвернулся, и я его к себе в экипаж смог перетянуть.
— Ясно. Не посрамил Харьков.
— Товарищ майор, а ведь награды и члены моих экипажей заслужили. И пехота лейтенанта Карпенко. Храбро мужики воевали. Достойно.
— Хорошо, дашь в рапорте представления на каждого, думаю, медали комбриг своей властью выделит.
Убитых похоронили рядом, и рейнского немца и волжского татарина; на перекрестке шоссе и проселка на Пяски. Временные памятники поставили разные: немцу — крест с табличкой и его каской, красноармейцу — просто обтесанный столбик с дощечкой и его шлемофоном. Дали совместный советско-немецкий залп. «Странная чехарда, какая-то», — думалось Кольке. — «Только вместе с поляками били немцев, теперь с немцами — поляков».
Обратно в Хелм вернулись уже в сумерках; разыскали комендатуру и получили направление на ночевку и талоны на питание. Поставили технику во дворе бывшей польской казармы под охраной своего караульного, поели из собственных запасов, оставив талоны в столовую на завтра, и впервые за несколько дней заночевали на кроватях, даже застланных бельем. Правда, чужим и несвежим. Но какая же это была несущественная ерунда. Заснули, раздевшись до пропотелого белья, как убитые.
Утром, после обильного, хотя и невкусного завтрака в казарменной столовой, когда экипажи во дворе обслуживали свои изрядно потрудившиеся машины, к ним быстрым шагом подошел незнакомый широкоскулый командир с красной звездой политсостава на рукавах и двумя кубиками в петлицах в сопровождении двух хмурых бойцов с винтовками с примкнутыми штыками за плечами.
— Лейтенант Иванов? — утвердительно спросил незнакомый командир.
— Так точно, — не спеша повернулся Иванов, вытирая ветошью замасленные руки, и отдал честь.
— Сержант госбезопасности Буров. Оперуполномоченный особого отдела бригады. Сдайте свое оружие (сержант протянул руку) и пройдемте с нами.
— Зачем?
— Там вам все расскажут. И не дурите, — добавил особист, кладя руку на кобуру своего пистолета. Хмурые бойцы синхронно сняли с плеч винтовки и взяли их на руку, наставив длинные игольчатые штыки на Иванова.
Экипаж Иванова остолбенело переглянулся, рядом насторожились и двое дементьевских во главе со своим отделенным командиром. Сам Иванов застыл с грязной ветошью, так и не дотерев руки. У всех бойцов заряженные боевыми патронами наганы в кобурах или висели на поясе, или лежали в кабинах; рядом — заскакивай и воюй — стояли их боевые машины с пулеметами и пушками. Напротив: всего лишь два тыловых бойца из комендантского взвода с винтовками и особист с ТТ. Если бы Иванов крикнул: «Это польские шпионы! Ату их!»; возможно, экипажи и взялись бы привычно за оружие по приказу своего командира, как делали это последние почти две недели. И показали бы этим тыловым шкурам, кто в армии хозяин. Но привычное несопротивление безвинных людей органам (там разберутся — я ж не виноват — и отпустят) и на этот раз сыграло свою обезоруживающую роль.
— Экипажам продолжать регламентные работы, старшим остается — отделенный командир Дементьев, — слегка севшим голосом приказал Иванов, вытер, наконец-то, руки, аккуратно положил ветошь на пустой ящик от снарядов и достал из нутра броневика ремень с кобурой и портупеей. Я скоро вернусь (обмотал кобуру ремнями и передал криво ухмыльнувшемуся на «скоро вернусь» особисту).
Командира увели. Огорошенные его арестом экипажи собрались вместе покурить.
— Как думаете, за что его? — спросил Минько.
— Был бы человек — статья найдется, — криво усмехнулся, затягиваясь польской сигареткой Голощапов. От, суки тыловые. Такого мужика взяли. Он же, как командир, нужен армии и стране. Я уж молчу, что, скорее всего, он вообще ни в чем не виноват. Но, он ведь просто-напросто
— Голощапов, ты бы себе язык укоротил, — угрюмо посоветовал Дементьев.
— Зачем? Я, например, уверен, что среди нас доносчиков и стукачей нет. Или я не прав? Сколько боев вместе прошли. Я вам, мужики, всем верю.
— Так-то оно так, но лучше на эту скользкую тему не говорить — целее будем. Причем, все.
