— Да-а, — протянул пулеметчик Шовкопляс, — если к ним попал — обратно не выпустят, заставят признаться.
— А меня выпустили, — поведал Колька.
— Тебя тоже
— Да, мужики, в начале сентября. Не били, врать не буду. Просто задавали совершенно дурацкие вопросы. Какие — сказать не могу — подписку дал. А потом вдруг выпустили. А как Большие учебные сборы объявили — меня с завода, от греха подальше, сюда и направили. Так что, надежда увидеть нашего командира живым и здоровым, думаю, еще есть.
— От тебя первого слышу, чтобы они выпускали. Но я тебе, Коля, верю.
— Олег, — спросил Минько, — а до комбата по рации достанешь?
— Да нет, — покачал головой Голощапов. — Далеко.
— Надо бы его в известность поставить. Может, чем поможет?
— Так, — встал с ящика Дементьев, — машины к маршу готовы?
— Мне еще минут двадцать, — сказал Колька.
— Через тридцать минут, — Дементьев глянул на часы, — в 10.50 выступаем. Едем обратно в батальон. Здесь мы командиру точно ничем не поможем. За работу, хлопцы.
На десять минут раньше намеченного времени два бронеавтомобиля с неполными экипажами, никем не задерживаемые, выехали на шоссе в сторону Пясок.
Распоясанного Иванова, позорно проведенного по занятому, в том числе и с его помощью городу, с руками за спиной под конвоем солдат, доставили в трехэтажное здание с часовым у входа. Провели по коридорам; забрали комбинезон и замасленную рабочую пилотку; обыскали, отобрав все содержимое карманов, и впихнули в тесную грязную комнатушку с махоньким зарешеченным окошком, выходящим на задний двор. Оставили одного. Около часа просидевший на голом, лоснящемся от грязи топчане лейтенант ломал себе голову о причине. Потом железная дверь противно не смазано заскрежетала, и плохо выбритый красноармеец с винтовкой за плечом повел его на второй этаж. Постучал, доложил, грубо впихнул вовнутрь и остался за дверью.
— Садитесь, гражданин Иванов, — кивнул на табурет перед своим столом кряжистый практически лысый особист с одной шпалой в петлицах. — Помощник уполномоченного особого отдела бригады лейтенант госбезопасности Рогачев. Для начала мы с вами заполним протокол. Обычная рутина, так сказать.
Иванов продиктовал прекрасно все и так знающему особисту свои автобиографические данные, которые тот скрупулезно и не спеша занес на бланк черной самопиской. Сбоку от стола, не вмешиваясь, сидел доставивший его сюда широкоскулый сержант ГБ.
— Ну что ж, — сказал особист, аккуратно откладывая ручку. — С этим мы покончили. Теперь рассказывайте.
— О чем? — вздернул темные брови Иванов.
— Когда? Где? Кто? Завербовал вас в офензиву. Я слушаю.
— Куда?
— Решили поиграть? Прикинуться, что не знаете такого названия? Хорошо. Я не гордый. Напомню. Офензива — это польская разведка.
— Да вы что? Товарищ лейтенант госбезопасности? Какая еще польская разведка?
Сержант с равнодушным лицом медленно поднялся со стула и, почти без замаха, двинул Иванова костистым кулаком в ухо. Оглушенный Иванов слетел на пол; привинченный к полу табурет остался на месте.
— Вставайте, — как ни в чем не бывало спокойно сказал кряжистый особист. — Продолжим. Во-первых, не «товарищ», а «гражданин». Во-вторых. Когда? Где? Кто? Завербовал вас в офензиву. Через кого держали связь?
— Да это просто глупость какая-то несусветная, — пожал плечами Иванов, садясь на табурет. В голове от удара гудело. Болело ухо и локоть, ушибленный о дощаной пол.
— По-вашему, особый отдел бригады глупостями занимается?
— Я думаю, что от ошибки не застрахован никто. Даже особый отдел нашей бригады. Я и польская разведка — просто бред какой-то!
Остававшийся за спиной сержант ударом кулака в противоположную ушибленному уху челюсть опять умело сшиб Иванова на пол.
— Слышал я (Иванов поднялся с пола, голова гудела до тошноты, онемевшая челюсть мешала говорить), что наши доблестные органы бьют подозреваемых. Но всегда считал это вражьими наветами. Не верил. Но вы меня переубедили. Я боевой командир Красной Армии, воевал с первого дня Миролюбивого похода, комсомолец, а вы битьем хотите меня принудить дать на самого себя ложные показания?
— Вы ошибаетесь, — спокойно покачал круглой блестящей головой кряжистый особист. — Вы — мелочь, ничего для нас не стоящая. Мы хотим знать, с кем из руководства батальона и бригады вы сотрудничали в своей преступной деятельности. Покайтесь чистосердечно. Разоружитесь перед Советской властью. Помогите органам. И заодно облегчите свою участь.
— Да вы что? Какая еще преступная деятельность? Я честно воевал все эти дни. Не скромничая скажу: удачно воевал.
— Хорошо. Вы считаете, что вы удачно воевали. Ладно. Тогда поговорим об одном из ваших «удачных» боев. Конкретно, о бое возле моста через Западный Буг 25 сентября.
— Что вы хотите знать?
— От кого вы получили приказ преступно атаковать вместе с белопольскими панами наших союзников-немцев?
