— Товарищи красноармейцы! Кто живой или раненный, не бойтесь, вставайте. Подходите. Поляков мы отогнали.
И действительно, с земли то там, то тут стали приподниматься пережившие смерть бойцы. Одни, везучие и сообразительные, успели упасть на землю, как только поняли, что их расстреливают, другие получили все же свою пулю, но сил подняться и подойти им хватило; третьи, раненые тяжело, но, прибывая в сознании, просто звали на помощь, иногда поднимая руку. Среди легкораненых (касательное, почти царапина на плече) подошел отделенный командир из второго взвода. Фамилии его Карпенко не знал, но в лицо помнил.
— Товарищ отделенный командир, представьтесь, — велел лейтенант.
— Командир первого отделения второго взвода Осташкевич, — представился белобрысый рослый красавец (девки по таким часто сохнут), но чести, ввиду отсутствия потерянной пилотки, не отдал.
— Значит так, отделенный командир Осташкевич. Почему бежали без оружия и даже без головного убора — разбираться будем потом. А сейчас принимайте команду над своими товарищами по
— Та, пусть берут, — махнул рукой Сидоренко. — Мне не жалко. Воевать-то вместе.
— Вооружитесь — займетесь перевязкой раненых. Да, и подберите среди бойцов, кто разбирается в пулемете, хоть в ручном, — не все же мне первым номером за ним лежать. Пулеметчик Соколовский будет старшим в расчете. Выполнять.
— Есть, выполнять.
Распорядившись, Карпенко посмотрел в бинокль вдоль прогалины: ко второму трофейному пулемету тоже сходились уцелевшие красноармейцы. Два отбитых у врага станкОвых пулемета по углам возле небольшого леса. Они, как два полюса магнита железные опилки, притягивали к себе безоружные и частью раненные остатки разбитой стрелковой роты.
Пришедший в себя после короткого обморока раненный комэкипажа Гусейнов заметил, как стоявший за ними броневик Дементьева завелся, вырулил влево и, ускоряясь, запылил вперед. Через время, за ним последовала и машина взводного. «Мать-перемать, — решил отделенный, — Удрали суки. Бросили гады. Туда их растуда вместе с их матерями славянскими. Как спасаться — так каждый сам по себе».
Справа Гусейнов заметил подскакивающего улана с карабином в руке. Пришлось отпустить ватно-марлевый тампон, прижатый к ране; достать из кобуры наган; подвинуть вверх броневую заслонку, закрывающую круглое отверстие под узкой смотровой щелью, предназначенное для тонкого револьверного дула и попытаться подстрелить этого врага. Подстрелить врага не удалось, но всадник, спасаясь от высунувшегося наружу стреляющего ствола, пришпорив коня, случайно вынесся прямо под курсовой пулемет Горобцову. И уже тот его живым не выпустил — не жалея патронов, срезал вместе с конем.
Башенный стрелок Синичкин по приказу Гусейнова развернул башню назад и, убедившись в панорамный прицел, что живых красноармейцев между шоссе и лесом больше не осталось, стал бить туда осколочными гранатами со снятыми колпачками, перед каждым выстрелом слегка меняя наводку. Гусейнов, одной рукой прижимая к ране под ключицей разорванный индивидуальный пакет, поглядывал поочередно в правую и заднюю башенные щели, защищенные триплексами. Пулеметчик Горобцов короткими очередями не давал никому впереди высунуться на угол горизонтальной наводки шаровой установки курсового ДТ. Заряжать пушку снарядами Синичкину пришлось самостоятельно.
И все-таки к ним подобрались: и в трехрядных вместительных магазинах ДТ патроны заканчиваются — менять нужно, и Синичкин с Горобцовым и раненным Гусейновым не могли одновременно со всех сторон свою подбитую машину оберегать. Несколько поляков с раскатанными шинелями сумели перекрыть все наблюдательные приборы и смотровые щели. И как Синичкин не крутил башней по сторонам, не строчил вслепую из спаренного пулемета, и как Гусейнов не старался подстрелить хоть кого-нибудь через отверстия в башне, забравшиеся наверх уланы были в недосягаемости. Стрелять из пушки неизвестно куда и попусту вращать башню Синичкин прекратил и, воспользовавшись заминкой, наконец-то, перевязал рану командиру, и так уже потерявшему достаточно крови.
— Голощапов, ну, что? — спросил лейтенант Иванов радиотелеграфиста-пулеметчика.
— Уже не только они меня не слышат, но и я их. Совсем связь пропала. Ничего понять не могу. Какие-то польские переговоры я слышу, а батальон пропал. Хрен их знает. Может, в низину зашли. И на других наших волнах тишина или треск. А может, и передатчик наш накрылся; лампа какая-нибудь. Чтобы его проверить, время нужно.
