В наступившей тишине, когда на обоих пулеметах одновременно меняли толстые трехрядные магазины, часть верхоконных все-таки успела доскакать до спасительного, как они считали, края леса и свернуть влево, скрываясь от губительного огня беспощадной бронемашины. Но захваченный Гороховским станкОвый пулемет неожиданно открыл по ним кинжальный огонь прямо в упор. Уже полностью растерявшие гонор поляки даже не подумали взять кучку красноармейцев, сгрудившихся вокруг захваченного трофея, в сабли. А такой ненулевой шанс у них был: расстояние до пулеметного расчета близкое, улан еще хватало, кони идут аллюром три креста. Конечно, многие бы успели словить свою пулю (и не одну), но не все же. Парочка рубак пощаженных свинцовым градом посекла бы этих пулеметчиков в кровавый гуляш. Но… Гонора у еще недавно уверенных в своей полной безнаказанности панов уже не осталось. Совсем не осталось. Без остатка испарился бравый боевой дух. Непредвиденная неудача за неудачей. Прекрасный план пана ротмистра, должный практически без потерь принести победу польскому оружию, не задался почти с самого начала. И уцелевшие уланы трусливо повернули коней правее по прогалине к стоящему в ста метрах манящему спасением большому лесу.
В броневике Дементьева заменили порожние пулеметные диски на полные, и их щедрые очереди добавились к бьющему без отдыха на всю ленту трофейному станкОвому браунингу с водяным охлаждением ствола. Падали с седел всадники, с разбега валились наземь перепугано ржущие лошади — спастись удалось немногим. Наступила тишина. Пулеметчик Шовкопляс, подменивший башенного стрелка и севший на его место у курсового пулемета седоусый Величко опять отсоединили порожние трехрядные диски.
Лева Гороховский, оставив кадрового пулеметчика менять почти опустевшую холщевую ленту на полную и, все еще не отошедший от пережитого боя, диких усилий и эмоций, поднялся на ноги. Потянулся богатырскими ручищами, чуть не разрывая на груди заскорузлую от чужой крови гимнастерку, и с многоэтажной заковыристостью, по портовому, выматерился, снимая напряжение.
— Хлопцы, — позвал Лева подтянувшихся к ним с прогалины уцелевших при расстреле красноармейцев. — Айда поляков добьем. Гляньте: кое-кто еще промеж конями шевелится, мать их так через коромысло и якорь им в тухес до упора.
Некоторым недорасстрелянным хлопцам, подошедшим с прогалины первыми, досталось трофейное оружие убитых, другие, вытащив из брезентовых чехлов свои четырехгранные штыки или малые пехотные лопатки, с удовольствием пошли добивать, вымещая на упавших поляках и свою месть за убитых товарищей, и свой стыд за собственное бегство, и недавнее позорное бессилие. Жалости, даже к раненым, никто из них не испытывал. Еще живые уланы лопотали что-то по своему, явно прося пощады, часть даже пыталась поднять руки. А хрен вам в глотки! Как саблями рубить, конями топтать да из пулеметов в спину палить — о жалости не думали — пленных не брали. Получай, с-сука! Н-на!
Лева для дорезания поляков опять подобрал давешнюю в уже запекшейся крови уланскую саблю, так хорошо послужившую ему против собственных же хозяев. Трофейный польский наган, в котором еще оставались патроны, засунул себе просто спереди за ремень. Внимание Левы привлек пытающийся достать придавленную ногу из-под упавшего, но еще дрыгающего копытами коня, офицер с богато расшитым серебром воротником и тремя звездочками на погонах.
— Пан меня понимает? — Лева острием сабли осторожно приподнял подбородок лежащего поляка.
— Да, — к его удивлению ответил офицер по-русски.
— Ты кто?
— Помоги достать ногу.
— Зачем?
— Я сдаюсь.
— И что мне с того?
— По правилам ведения войны, если солдат или, тем более, офицер хотят сдаться в плен — их не убивают.
— Я таких правил не знаю.
— Позови своего офицера — он знает.
— У нас нет офицеров — только командиры.
— Так позови своего командира! — повысил голос поляк. — И убери от моего горла саблю!
— Как я позову своего командира, когда вы его убили? (Лева сильнее вдавил острие клинка под подбородок — выступила кровь). Твои солдаты и убили.
— Это был бой по всем правилам. А теперь я хочу сдаться.
— А ты, вообще кто такой? Звание?
— Ротмистр.
— Не знаю такого звания.
— В кавалерии ротмистр — это, как в пехоте капитан.
— А! Ясно. Сколько вас всего было-то?
— Немногим больше ста пятидесяти.
— То есть, почти полторы роты по-пехотному? (Ротмистр промолчал и Лева сильнее надавил острием). — Перестал русский понимать?
— Примерно.
— Так это ты всеми командовал?
— Я. Но мне приказали устроить засаду. В штабе полка приказали. Я только выполнял приказ. У меня много важных сведений для вашего командования. Я могу быть полезен.
