Путь в Сану показался мне во сто крат короче – я очень радовалась, что наконец еду прочь от ужасов Кхарджи. Но они не хотели просто так отступать. Стоило мне задремать, как воображение тут же подсовывало мне ужасную сцену того самого первого утра: кровь, свекровь, поливающая меня водой, мое худое скрюченное тело на полу.
– Нуджуд, конечно, ты не можешь уйти от мужа!
Реакция отца была для меня неожиданной – я действительно верила, что он заступится. Мама не смела с ним спорить.
– Нуджуд, деточка, пойми – так устроен мир. Каждая женщина проходит через это после свадьбы, этого не изменить…
Мама, но почему ты не предупредила меня об этом? Почему позволила попасть в эту западню?
Я ничего не скрыла от родителей: ни события ночи, ни дневные побои, ни издевательства свекрови. Я рассказала им каждую отвратительную постыдную деталь своей жизни, а им было все равно. Я с таким трудом заставила себя поговорить об этом, но получила лишь нотации о том, что теперь мой священный долг – всегда быть рядом с мужем.
– Но как вы не понимаете! Я не люблю его. Я ненавижу его. Он злой и постоянно меня мучает. Он заставляет меня делать такое…
– Нуджуд, ты должна жить с мужем. Ты же теперь замужем.
– Нет, я хочу домой, жить с вами!
– Это невозможно, – отрезал Aba.
– Но папочка, пожалуйста…
– Это вопрос чести, Sharaf, понимаешь? Если ты разведешься, наша семья будет опозорена, а мои братья убьют меня. Это честь семьи, как же ты не поймешь.
Я отказывалась думать о чести семьи, которая позволяет вытворять такое с их ребенком. Терпеть боль от Фаеза было тяжело, но мне всегда придавала сил надежда, что моя семья заступится за меня. Но они отказались от меня ради чести… Честь – что это вообще значит?
По-своему, по-детски меня поддерживала Хайфа, хотя она ничего не понимала из того, что я обсуждаю с родителями. На мою сторону попыталась встать Мона, но она слишком застенчива, чтобы отстаивать свою точку зрения. Да и разве кого-то волнует ее мнение?
Мне удалось еще на немного отсрочить отъезд в Кхарджи, но время поджимало, а я так и не придумала план спасения. Ждать поддержки от семьи было бесполезно: папа был непреклонен, а мама лишь плакала и говорила, что ничего не может для меня сделать.
Вскоре к нам домой явился Фаез и напомнил о супружеском долге. Я сопротивлялась, умоляла, но в итоге мне пришлось согласиться на компромисс.
Мне разрешили побыть в Сане еще несколько недель, но только при условии, что я буду жить с мужем у его дяди, – он боялся, что я сбегу, если останусь с семьей. Пришлось согласиться, и мой кошмар начался вновь…
– О Аллах, когда ты прекратишь свое нытье? – крикнул он как-то утром, яростно сверкая глазами и тряся надо мной кулаком.
– А когда ты разрешишь мне вернуться к родителям? – вскрикнула я, закрываясь от него руками.
Понимая, что я не перестану требовать, он согласился – видимо, мое «нытье» нарушало его спокойствие.
– Это в последний раз, поняла?
Дома я смекнула, что сейчас мой последний шанс избавиться от Фаеза. Совсем скоро мы уедем в Кхарджи, и неизвестно, когда вернемся в Сану, если такое вообще случится. Отец и братья по-прежнему меня не поддерживали, и я начала искать других людей, которые поняли бы меня и поддержали. Так я очутилась у Доулы, второй жены моего отца.
Доула и ее пять детей жили в крошечной квартире на первом этаже старой многоэтажки – в глубине тупика, на той же улице, где и мы. Ее жилище было еще хуже нашего: в квартиру вела старая лестница, идти по которой можно было, только зажав нос пальцами, – настолько сильно там воняло отходами и экскрементами из общественных туалетов. Доула, одетая в красно-черное платье, встретила меня с широкой улыбкой:
– Нуджуд! Не ожидала тебя увидеть. Проходи, будь как дома.
Доула мне всегда нравилась. Она была очень красивая: длинные волосы, высокий рост, стройная фигура. Маме было до нее далеко. А еще Доула всегда была ко мне добра и никогда не ругалась. У нее была непростая судьба. Ее выдали замуж в двадцать лет – очень поздно для Йемена. Отец почти не обращал на нее внимание и не помогал, и ей приходилось рассчитывать только на себя. Ежемесячно ей нужно было как минимум восемь тысяч риалов[28], чтобы заплатить за еду и аренду – деньги она добывала, попрошайничая на улице. А еще ее старшей дочери, восьмилетней Джахуа, нужен был постоянный уход: у нее была родовая травма, из-за которой она не ходила, а иногда с ней случались нервные срывы, и длились они по несколько часов. Но, несмотря на все трудности жизни, Доула всегда оставалась приветливой и жизнерадостной.
Она предложила мне сесть на соломенную кровать, занимавшую почти половину комнаты, рядом с небольшой печкой, где в котелке бурлила вода. Доула варила чай. Часто он заменял ее детям молоко. Вдоль стены висели пластиковые пакеты, где она хранила еду, – все они были полупустые.
