Я познакомилась с ним несколько дней назад в суде – он пришел туда познакомиться и взять у меня интервью. Хамед вежливо поинтересовался, можно ли меня сфотографировать, а потом достал блокнот с ручкой и стал задавать вопросы – о моей семье, о свадьбе и замужестве, о том, как мне жилось в Кхарджи после возвращения, о той страшной первой ночи.
Мне было очень неловко раскрывать незнакомцу такие подробности своей жизни. Удивительно, как я не сгорела от стыда, особенно когда рассказывала про капли крови на простыне.
– Как он мог… Ты же совсем малышка…
На лице Хамеда застыла смесь ужаса, гнева и сочувствия – я поняла, что ему можно доверять, и, немного собравшись с мыслями, продолжила.
– Мне очень хотелось играть на улице с другими детьми, но Фаез не разрешал мне.
Хамед записывал все очень подробно – в его блокноте не осталось ни одного пустого места. Ему даже удалось попасть в тюрьму, чтобы сфотографировать моего отца и мужа. Шада сказала, что у него получилась отличная статья, которая наделала много шума, – она стала первым материалом обо мне в прессе. Без него у нас точно бы ничего не получилось.
В зале заседаний на меня обрушился шквал камер и вспышек. Мне страшно. В сопровождении двух солдат в зал заходят они – отец и это чудовище. Вид у них жутко озлобленный, но они не решаются смотреть в нашу сторону. Затем вдруг, поравнявшись с нами, Фаез поворачивается к Шаде:
– Гордишься собой, да? Ну и веселье же вы тут устроили, с моей свадьбой даже не сравнить!
Таких стычек я боялась больше всего. Моему возмущению не было предела – как он смеет говорить ей такое? Но Шада держалась молодцом: она не отвела взгляд и ничего не ответила на этот резкий выпад. Хладнокровная и уверенная, она провожала его взглядом до самой скамьи подсудимых.
– Не обращай внимания, – волна злости немного отпускает. Эта женщина не перестает меня удивлять!
Хотела бы я хоть на капельку быть такой же спокойной, как она, – у меня от страха начали подкашиваться ноги и неметь язык. Я решаюсь посмотреть на отца – он смотрит с недовольством. Но Aba, разве ты оставил мне выбор? Я не могла поступить иначе! А потом за недовольством я разглядываю кое-что еще – стыд. Я наконец понимаю, что значит в нашей стране это сложное слово – честь.
Слышу, как бормочет солдат, отвечающий за порядок в зале суда: «В первый раз вижу столько людей. Такая толпа!»
Снова замигали вспышки фотокамер – это зашел Мохаммед аль-Гхази, главный судья моего процесса. Я пристально смотрю на него – на то, во что он одет (за поясом у него гордо заткнут jambia, традиционный клинок), как он идет к своему столу, как садится и раскладывает бумаги. Его движения величественны – он как будто президент, который готовится сделать важное объявление. В соседнее кресло садится судья Абдо. Как я счастлива, что они оба здесь и что они оба – за меня.
– Во имя Аллаха, Господа нашего Всемогущего и Всепрощающего, объявляю заседание открытым, – говорит господин аль-Гхази и жестом приглашает меня и Шаду занять место у нашего стола.
Слово берет судья Абдо:
– Суд рассматривает дело девочки Нуджуд, насильно выданной замуж. После свадьбы ее увезли в провинцию Кхарджа, где муж подвергал девочку сексуальному насилию, несмотря на то, что она еще не достигла возраста половой зрелости. Муж также избивал и унижал Нуджуд. Сегодня мы рассматриваем ее прошение о разводе.
Толпа в зале загудела.
Вот он, момент торжества справедливости, победы добра над злом. Господи, прошу, сделай так, чтобы я сегодня избавилась от этого чудовища!
Судья аль-Гхази стучит по столу деревянным молоточком, призывая толпу утихнуть. Он обращается к человеку, которого я ненавижу каждой клеточкой тела.
– Два месяца назад ты взял в жену эту девочку. Ответь перед судом, правда ли, что ты избивал ее и принуждал к сексуальным отношениям?
Чудовище тупо уставился на судью, пытаясь осмыслить его слова, а потом говорит:
– Это ложь. И она, и ее отец дали согласие на брак.
У меня начинают гореть щеки – как он может так спокойно врать?
– Повторяю свой вопрос – ты вступал с ней в сексуальные отношения?
В зале все замерли – от тишины звенело в ушах.
– Нет!
– Ты бил ее? Издевался над ней?
– Нет, это все ложь, я и пальцем ее не тронул.
В отчаянии я вцепилась в юбку Шады. Как у него только хватает наглости так уверенно лгать в суде, да еще и ухмыляться? Я не позволю ему выставлять меня посмешищем и решусь сказать свое слово. Я выкрикиваю:
– Он все врет!
Судья что-то записывает, а потом обращается к моему отцу.
– Вы давали согласие на брак своей дочери?
– Да.
– Сколько Нуджуд лет?
– Тринадцать.
