Я выходил из гастронома и все размышлял, какую форму придать микрофонам в «Автопортрете с тремя микрофонами». Нарисовать их с ободками? Без ободков? Откуда эта необходимость фигуративного, когда на самом деле меня интересуют лишь сгустки серых линий? Наверное, фигуративность дает момент узнавания и тут же отстранения, на границе между пониманием и непониманием. А вот к абстрактной живописи, которая мне казалась столь естественной в юности, я сейчас даже боюсь приблизиться. Нужна определенная святость, чтобы заниматься ею. Такими святыми - не как люди, но как участники («святые участники») - были Ротко, Ньюман, Франц Клайн. Сай Твомбли был полусвятым.
25.05
«Моабитские хроники» - вроде маленьких стихотворений в прозе на тему того, как эмигрант постепенно сходит с ума, - от старения, от творческих неудач, от ненависти к правящему режиму на родине. Но заодно прихватывает и другие темы - футбол, история искусств, природа.
26.05
Я иду в Одессе по улице Карла Маркса - мимо двора, где жил Валера Школьник, а на углу рос чилим. Я напеваю песню «Последний деревенский озорник», и многие подхватывают ее, и мы играем в баскетбол, и ходим вместе по девочкам. Но вот я запел песню «Лук в росе на Южном склоне», я переместился в танце к морю, здесь уже немногие остались со мной - но был Чаца, и появились новые друзья, и мы гуляли по городу, играли в «царя горы», и пьянствовали, и курили дурь. Потом я начал петь про «Солнце, и весну, и белый снег», и мне уже пришлось уехать в Москву, ходить на акции «Коллективных действий», сидеть в кабаковской мастерской. Но вот я запел на ноте «шан» и ударял на ноту «юй», и в них вмешал поток «чжи» - уже никто не хотел мне подтягивать, я остался в Берлине один, стоя на одной ноге, приступил к писанию картин. Читал переводы академика Алексеева.
27.05
Замечательные переводы Алексеева из Тао Юань-ми-ня, который хотел быть помадой в волосах девы, пояском, стягивающим ее нижнюю одежду, и пр.
Вот у Саши Погребинского была эта великая, идущая из глубин культуры, поэтическая струя, когда он вздыхал по красотке из нашей школы и хотел быть «лоскутком трусиков Хейфец». Изначальная поэтическая тема «хотел бы я быть твоим тем да сем» - от Тао Юань-миня до страданий А. М. по младшей Автономовой («хотел бы я быть твоими автономными округами»). Жаль, что я всегда стеснялся писать нечто подобное.
28.05
Сидели с Сабиной в кафе Брехтовского театра. Наверху шел моноспектакль Вольфа Бирмана и Памелы Бирман. Вольф Бирман - это «ГДР-овский Окуджава», диссидент, невозвращенец поневоле и отчим Нины Хаген. Название спектакля тоже было из Окуджавы: «А как первая любовь...». Сабина все надеялась, что Бирман заглянет в кафе, так оно и случилось. Сабантуй бывших ГДР-овских диссидентов показался маленьким и скучным. Впрочем, Бирман, скромно чокающийся пивом с друзьями, выглядел симпатично, в мешковатом кожаном пиджачке. Выходя из туалета, я имел честь лицом к лицу столкнуться с ним, на ходу расстегивающем ширинку. Его охмелевшая Памела тем временем прямо в зале заголяла перед друзьями юбку, приспускала трусы и показывала что-то на своем дебелом бедре.
29.05
Посмотрел запись знаменитого выступления Бирмана в Кельне в 1976 году. Пожалуй, он ближе к Высоцкому. В нем была, несмотря на усы, какая-то мальчишеская круглолицесть. Он пел «из себя», но собирал вокруг ветер пространства, истории, собирал его в сгусток своего лица, а потом транслировал дальше.
Каштаны уже отцветают! Но как всегда в это время, чтобы не было мучительно бренно, зацветают акации. Первые цветы я увидел в маленьком парке возле Мар-тин-Гропиус-Бау, там, где было здание гестапо, а теперь -постоянная экспозиция «География террора».
Натолкнулся в дневнике Пришвина (1929 год) на упоминание о еврее-очеркисте, покончившем с собой во время Сибирской переписи. Вспомнил, что вроде читал уже об этом в этнографическом сборнике, купленном когда-то по случаю в Красноярске. Проверил, и в самом деле - этот Гиршфельд покончил с собой из опасения, что заразился сифилисом. Есть еще документы (в том числе предсмертное письмо, на которое ссылался Пришвин), но они так и не опубликованы. Какие-то материалы могут храниться в архиве напарника Гиршфельда, его фамилия Долгих - он стал потом крупным этнографом, специалистом по кетам. Кеты относятся к палеоазиатским народам, их осталось сейчас 30-40 человек, мужчины носят головные платочки на манер женских, язык обнаруживает отдаленные параллели чуть ли не с вьетнамским. Возможно, они пришли когда-то из тех мест. Все это могло бы стать материалом для прекрасного романа. В стиле Шишкина или Юзефовича.
30.05
