В Музее Европейского искусства. Маньяско, «Пейзаж со штормящим морем». Сначала, конечно, умения. Но потом ты отпускаешь их на волю, и они мчат тебя, как стадо взбесившихся коней. Уже не ты используешь их в кузнице кадров, но они используют твой парус. Чувство великолепной рассогласованности. Ты вроде летишь, и остаешься на месте. Дробность, конек-горбунок, срез молекулярный. Удача, рушащаяся в росчерки, неудачей прозмеенная.
Поздним вечером на кладбище Яката, здесь похоронены Токугава. Сейчас тут только я со своим Саке и странная пожилая женщина с озабоченным видом шныряет между могил. Кажется, она подкармливает кошек. Два огромных толстых кота воют, рычат, - не знаю как сказать - поют друг на друга. О, эти японские кошки, особая песнь - бездомные, но до невозможности упитанные, лоснящиеся. Хочешь - пятном, хочешь - абрисом. Очень японское животное. Хотя они ведь не сбиваются в стаи. Скорее, изнанка японского - которую японцы так любят, как изнанку самих себя. Изнанка Токугавы. Изнанка Гогена. Текучий и нерушимый абрис Гогена. Делеза. Я так его люблю, что просто приятно написать имя. Почему бы и нет, здесь в Японии. Так постепенно затуманиваются мозги. Почему бы и нет. Затуманиваются светом. Кошачьим светом.
Делез, кстати, не жаловал кошек. Говорил, что они «трутся», а он не любит, когда об него трутся. Впрочем, тут же прибавлял, что это еще терпимо по сравнению с собаками, которые гавкают - «самый глупый звук на свете»! Придется Делезу это простить - как и небрежение футболом. Зато он увлекательно говорил о теннисе и «Христе» Бьерне Борге. А для футбола у меня есть мессир Хайдеггер. Если бы я лег между ними.
Надо учесть, что где бы то ни было, я продолжаю набрасывать «Моабитские хроники». Которые, думается, будут моей последней книгой. Перед превращением в кота. Хотя Перец предполагает, что я живу уже последнее перерождение. Перед нирваной. Ну-ну...
Прямо против меня, за кладбищем, высится верхняя часть громадного 32-этажного (прикидочно) жилого дома-башни. Этакое Свиблово. Интересно представлять себя живущим там. Нити Свиблово, расходящиеся над миром. Но я не хочу жить в Свиблово, я хочу жить в фонарном свете, в Одессе. На кладбище? Возможно.
Черт возьми, если бы транспонировать все, что я бессмысленно выпил в компаниях, в мои одинокие созерцательные выпивания - на берегу моря, на берегу пруда, на городской стене в Лионе - я точно давно бы уже был в нирване. Это я называл когда-то «места, где хорошо выпить с Андрюшечкой» (Филипповым). Выпить с Андрю-шечкой - без коммунала Андрюшечки. В этом кошачий секрет нирваны.
С Андрюшечкой, я помню, мы пили еще «Гавляр» (вино такое было) перед телевизором, празднуя окончание Советского Союза. Напились оба - он стал кричать «гав-гав!», а я, глядя как над Домом Советов спускают красный флаг, начал бить стаканы на счастье. (Ни на одной из моих трех свадеб мне такого в голову не приходило). Не помогло - Советский Союз остался. Ну ладно, не все коту масленица. Иногда ему изнанка.
Мое первое большое стихотворение я написал примерно в таком же состоянии, лет тридцать назад, на берегу моря в Одессе. Там значилось: «Луна поворачивается, дабы открылся вой Аписа» - ну это полная ерунда. Потом - «мимо свисающих ветвей достигаю Дании» - это уже неплохо. Потом - «фургон сворачивает на зачумленную дорогу, которая неизбежно заканчивается дезинфекцией под сексуальным душем» - ну в девятнадцать-то лет, что вы хотите. Потом - «эти перемигивания не попадают в такт». Вот тут было самое оно! Кошачье, токугавное! (В смысле, так и не удалось до конца убрать Андрюшечек. Гав-гав).
Ужасно пресветлое небо сквозь кроны деревьев. Не то чтобы обещает, но просто стоит, как есть. Как изнанка Сезанна - белая, пречистая. Ну еще 5-10 перерождений, какая разница.
12.05
Вспоминал историю одного японского художника. Его свитки с изображением монастырей красуются в дальневосточных музеях. Но свою главную задачу - нарисовать портрет Петруши Первого - он не выполнил. Не захотел пить. Далее - «Епифанские шлюзы».
14.05
Я будто опять на лакокрасочном заводе. Сочетание пастель - акрил - белила позволяет создать единую кровеносную, жилковую систему картины.
А поверх усиливать опять-таки пастелью, акварелью - если бумага, и маслом - если холст.
15.05
Обсуждали с Андреем критский монтаж. Он предложил ввести фигуру комментатора. Не знаю, как быть с этим комментатором. Ведь люди «не понимают» мои тексты не потому, что им непонятно, а потому просто, что им похуй весь тот «неактуальный» Крит с его минойски-ми печатями. Или вся та Япония со своими токугавами.
Рисовал «Ласточку-православицу», потом перекрасил ее в «Синичку-православицу».
16.05
«Не каждый может найти покой, даже рисуя уток». Так вот записал, а теперь не могу понять. Каждый может найти покой, даже рисуя уток? Или: не каждый может найти покой, просто рисуя уток?
17.05
Сделал еще раз «Ласточку-православицу», пытаясь быть «раскованным» и мешая пастель с белилами. Получилось хорошо.
