Субботний день, дождь. Увидел на улице очередного даоса. С недопитой бутылкой пива в руке он шел, скользил увертливо, как в танце, что-то напевая, распространяя сладкий запах перегара. Небритый, лицо заплывшее, хотя одет вполне чисто - шерстяная шапочка с козырьком, белые бермуды. Может, просто как я порой - опохмеляется на 2-3-4-й день. С удовольствием бы выпил с ним. Меня все больше занимают эти берлинские даосы. Был бы я фотографом, сделал бы альбом «Дао Берлина». Не михайловские бомжи, а вот эти типки танцующие - наша надежда, надежда Дао. Надежда Ильича.
01.06
Ездили с Анютой в Этнографический музей смотреть маски Малангана. Фантомы, пребывающие в решетке своей собственной эманации. Закушенность, ебля, пробитые языки рыб, контрапункты Икскюля. Дискотечные смещения, трусики Хейфец. Фантазмы крутятся на подростковом - вечно подрощенном - хую, и вот тебе кокон, колос.
02.06
Получил письмо от Мони. С очередными стихами в стиле «аэромонаха Сергия» и фотографией Саши Ауэрбах в кухонном фартуке со свастикой. Чем дальше, тем больше московский концептуализм напоминает все возвращающуюся, надоедливую зубную боль.
«Они создали систему террора, которая под предлогом чего-то нового вводит скудость во все великое...» (Делез).
03.06
Мне бы очень хотелось написать текст о Малангане. Однако вглядываться, созерцать эти маски, есть их глазами - как я делал, когда писал о Миро и Маньяско - бесполезно. Ты можешь только приметить детали, но эта штука не унесет тебя в поход, в ней нет открытости корабельной скорлупки, она стоит как свой собственный целокуп-ный знак. Как монета. Как Бог, ебущий колбасу.
04.06
Цветет акация - второе счастье мое ежегодное. Листьев в кронах почти не видно - только кипы белого. И кажется странным, как из тяжеленного, вроде каменного ствола могло пробиться нечто столь нежное. Столь обширное в своей непокладаемой нежности. Но если близко приглядеться к стволу, обшарить взглядом, можно почувствовать в бороздах коры, в их напряженной каменности все туже безоглядную изысканность цветочных кистей.
Я решил отпраздновать цветение белых акаций. Запасся бутылочкой обстлера и ночью, после мастерской, подъехал к облюбованному дереву у фонаря в начале моста над Шпрее.
Издержки жизни в большом городе - вскоре вместо акациевого я почувствовал запах анаши. Или мне так показалось? В любом случае, и это неплохо, - запах белой акации, смешанный с запахом анаши. Это же Серега Ануфриев во весь рост!
Но акация - не сакура. Созерцать ее тяжело, дерево большое, раскидистое и рыхлое, кажется полностью покрытым цветами только издали. А вблизи - взгляд все равно будет вползать в фонарь и окна дома напротив. И все равно, моя глубочайшая породненность с деревьями в городе. Я хотел бы прожить одну жизнь как платан, одну - как каштан, одну - как акация. И еще - южный пирамидальный тополь. Итого, четыре жизни.
А почерк становится все отвязнее. А улыбка - нет, не ширится, не кривится, просто приобретает должные милые пропорции, круглится подбородок.
В общем, заметки городского фенолога. Весьма редкий ныне жанр. Покойный, как Брежнев.
Я вернулся к нам на Мотцштрассе. По другой стороне улицы шли двое «голубых», оба в опьянении средней тяжести. Один - впереди, вроде пытаясь уйти, убежать, впрочем, не очень истово. Другой семенил за ним метрах в десяти сзади, пытаясь нагнать, но тоже не сильно утруждаясь. И еще он будто извинялся. О, как пластично он это делал! Воздевал ладони, гулил на английском, всеми позами своими подчеркивая, что «если нет, то и не надо, он не в обиде». Понтий Пилат, умывающий руки, блекнет рядом с ним. Впрочем, в отличие от Пилата, ему ведь никого не надо распинать.
(Хотел было написать «раздевать». Фрейдовская оговорка - вдоль по улице. Сама улица, сама жизнь - как фрейдовская оговорка. Но почему-то большинство людей понимают это по-гнусному, не с той стороны. Как Виктор Ерофееев. Как «вдоль по улице, да по Тверской»).
05.06
Гуляли с Анютой и где-то на перекрестке, у бордюра дороги увидели жука-рогача (или такие жуки называются «дровосеки»?). В общем, рогатого жука, но с какими рогами! - белыми, раскидистыми, как у оленя, стоящими торчком, с выростами в виде маленьких сеточек, заполненных белыми же камушками. Рога слегка сгибались под своей тяжестью, тряслись, когда он полз, и все-таки он умудрялся нести на себе этакую красоту.
Слушал вчера «8йтши炙 Штокхаузена. Эта пластинка, правда, в другом издании, была у Мони, когда я первый раз пришел к нему в гости - наряду с пластинкой Лори Андерсон. Сейчас это как шелест, привет из ушедшего мира, от забытого языка. Там скандируют имена богов: «Варуна! Кецалькоатль!...» - как бы нас восхитила (и восхищала) эта идея тогда, в семидесятнической Одессе. А сейчас, имена богов - ну да, ну и что, имена богов...
