Наряду с «жесткими», всем известными боди-артами Криса Вёрдена - когда он распинал себя на «фольксвагене» или стрелял в самолет в небе, а потом себе в предплечье - мне очень нравились и его другие, как бы дурашливо-террористические работы. Когда он запустил с территории Мексики через американскую границу игрушечный самолетик, подвязав к нему два косяка с марихуаной вместо бомбочек. Когда он постригся наголо, чтобы стать «секретным хиппи». Когда приглашенный прочесть лекцию в Канзас-Сити, он проходил там три дня в балаклаве - «никто не увидит моего лица в Канзас-Сити».
Много лет спустя я путешествовал по Америке. Ночью мы мчались на Запад по автостраде вдоль реки Канзас. На другом берегу светились небоскребы Канзас-Сити, но у нас не было времени заезжать туда. «Никто не увидит моего лица в Канзас-Сити», - шептал я.
Гастон (для Ефремова)
Филип Гастон (Гольдштейн) родился в 1910 году в Монреале, вскоре семья переехала в Лос-Анджелес. Однако отец и мать его оба были из Одессы, эмигрировали от погромов в 1905 или 1906 году. Так что я считаю Гастона «имплицитным одесситом». Когда Филипу было 12 лет, повесился его отец, на балке в сарае, он был первым, кто обнаружил тело и вытаскивал из петли. Вскоре после этого он начинает рисовать, забираясь в шкаф и приделав внутри лампочку. Мать купила для него заочный курс рисования комиксов. Позже год или два Гастон учился в художественном колледже в Лос-Анжелесе. Там он подружился с Джексоном Поллоком. Вместе они странствовали по Мексике.
К началу 60-х Гастон считался одним из столпов американского абстрактного экспрессионизма - наряду с Поллоком, Ротко, де Кунингом. Однако несколько лет спустя он вдруг вернулся к фигуративной живописи - начал со странной серии картин, изображавших довольно милых комиксных куклуксклановцев, странствующих в многоэтажных городах. «Я будто Бабель, выпивающий с казаками», - так объяснял он эти картины. Многие друзья расценили его отход от абстракционизма как предательство. Ли Краснер (вдова Джексона Поллока) даже не подошла к нему на открытии. Его ближайший друг, композитор Мортон Фельдман, в ответ на прямой вопрос выдал самую неприятную фразу, которую только может услышать художник: «Знаешь, мне еще надо об этом подумать...». Больше они не общались.
Гастон прожил еще десять лет и написал много великолепных картин. Он работал до последнего дня жизни и завещал, чтобы именно Фельдман приехал прочесть над ним каддиш - еврейскую погребальную молитву.
09.08
Это было лето 1982 года, я ходил по Москве босиком и собирал пустые бутылки. Моими друзьями, учителями...
10.08
Для Ефремова
Всякий художественный жест вызван к жизни некой необходимостью. В чем же моя необходимость - всех этих повторов, черточек, кручений? Все в том же - еврейское упрямство, пафос, наталкивающийся на орнамент и рушащийся с ним в обессиленные объятия. «Вихри враждебные веют над нами». Что за вихри, откуда? Неважно. Еще одна попытка противостоять. «Но получается очень красиво!» - говорит Вадик Фишкин. Еще бы, когда морда наталкивается на ветер, это всегда красиво. Надо лишь повернуть морду против ветра.
В Одессе у меня была «мастерская в сортире». Дедушка и бабушка жили в старом доме в центре города, без удобств. И когда-то они оборудовали коморку под лестницей, сделали там туалет и кладовочку. В этой ко-морке я устроил свою мастерскую. О, это была настоящая студия художника - приходили друзья смотреть работы, распивали вино, спорили об искусстве. Время от времени в дверь робко стучался дедушка и просил всех выйти, чтобы использовать помещение по прямому назначению.
Как-то мы пили там всю ночь, и Милка Скрипкина сказала что моя «мастерская» - «мудоцкйя». Это не звучало обидно. Наоборот, у меня было потом много разных мастерских, но я всегда старался относиться к ним как к мудоцкг/м. Так я с гордостью пронес это через всю жизнь. Как флаг Украины, что я вывешиваю по праздникам с балкона. Как разбегающаяся Вселенная.
13.08
Теперь каждое утро, усаживаясь на велосипед, пытаюсь вообразить, что это я на своего коняшку сажусь и отправляюсь не в мастерскую, но в горы, в «бревенчатую хижину». Получается не всегда. В детстве такие вещи удаются гораздо легче.
Опять Харри Парч, «И в день седьмой лепестки падают в Петалуме» - музыка близкого ракурса, человек выходит из бревенчатого домика в палисадник, разглядывает листики, землю, букашек всяких. Отринуть дом ради лепестка. Очень легкая музыка и такое же отношение к инструменту (он их придумывал сам) - близко-близко нагибаешься к звуку струны.
14.08
О моей любимой картине Нагасавы Росетсу, «Вид Фудзи» - с низкой, голландской линией горизонта и европейским с111аго8сиго, традиционной «кано» техникой среднего плана, и тут же поверх всего ствол сосны, одним жирным мазком. (Подобно Миро, который нарисовал поверх своего старого, тщательного, карандашного сюрреалистического автопортрета одним росчерком туши какую-то рожицу).
