Спасение - лишь держаться за энергию своей молодости, дружбы, но все время пропихивать ее в нечто другое, в нетелесную трансформацию.
И как прекрасная антитеза Киппенбергеру - выставка Хильмы аф Клинт. Которая не боялась идти все дальше, наверх и вглубь, выполняя заказы высших спиритических
сил. Безудержная теософия в точке пересечения совершенно имманентного Кандинского (цветы, анатомия) и совершенно трансцендентного Малевича. Работы, застревающие между схемой и композицией, постоянно идущие на звездное расширение и (одновременно!) на кропотливую женскую проработку этого промежутка, застревания. Фактура теософии, не отменяющая ее спиритуальную самость, подобно скандинавской конституционной монархии, когда народ не отменяет короля, одновременно бежит и к нему, и от его королевского достоинства.
09.07
Почему зеленый считается самым «трудным»? Потому что это цвет самой природы, листвы в солнечных бликах. Изображая лица, ты гораздо свободнее в выборе оттенков и волен ошибиться, так как можешь свести его к маске, гримасе, сцене. Но у природы нет масок и гримас, она всегда такая-какая, пронизанная светом.
Хотя можно сказать и по-другому: ничего не слышу, ничего не вижу, даже лиц их и надписей не вижу Так и хочется написать сверху «СУКА» -большими яркими буквами написать.
10.07
Вчера и сегодня пробовал писать, положив холст на пол: лицо Пушкина, кудри Пушкина. Получается неплохо - не мельчишь и не аккуратничаешь. О, великие отцы-основатели абстрактного экспрессионизма, рекомендовавшие класть холст на пол!
Картина - это Горгона, что начинает смотреть на тебя, и ты впадаешь в ступор, ты уже подчинен, ты пишешь, подмазываешь именно эту картину. Не можешь писать Вообще - в отблесках пыли, дождя, славы. Конечно, были гении. Рембрандт мог смотреть, он был настоящий Персей, он писал вот эту картину, это лицо, но одновременно - саму силу, грязь, славу мира. Затканное сиянием Вообще. Завет, вырывающийся из своей ветхости и из своей новизны. Но то Рембрандт - остальным лучше класть картину на пол.
11.07
Да, много интересного дает изучение японской живописи. Вот, скажем, стиль «просвещенного любительства» (нанга) - совершенно совпадает с нашими устремлениями в Одессе: учиться друг у друга, учиться по книгам, учиться самому, делать картинки в подарок друг другу. Ходить в гости. Мы думали, эти же идеалы распространены в Москве. Так оно, в общем-то, и было у «Коллективных действий», но «Мухоморам» уже хотелось девок и славы, а Кабаков и Гороховский попросту были большими серьезными профессиональными дядями. Ну а потом рухнул вообще сегунат, все ручонки да и за спину назад, побежали дружно за товаром.
13.07
Японские художники не просто изображают, что видят, хотя многие работали с натуры. То была другая, изощренная натура - отталкивание от берега, стоя на доске, досточке одной ногой. Сначала они изобретают прием мануальный - удар кистью. Как параллельные мазки Ми Фу. Или совсем другие, клавишные удары Уратами Гюкудо. Потом они видят природу через тот или иной тип мазков, вплывают в нее на этих досточках. Каждая картина становится путешествием. Крылья старого Пе-кода.
14.07
Наша жизнь - как будто кто-то рисует нас, распростертых навзничь, как холст на полу - ни он, ни мы сами толком взглянуть не можем. Но даже в таком виде нам надо плыть. Что ни говорите, а плыть все-таки надо. «Что ни говорите, а ехать все-таки надо!» - как сказал мудрый еврейский дедушка, когда за столом пролетел тихий ангел и все сидели молча. (Из советского анекдота 70-х про эмиграцию).
15.07
Видение Триеннале в Бергене. Большой детский аттракцион: завезли качели, карусели, вот и детишки радостно качаются. Я только не понял, эти дети - сами художники, или дети со стороны.
И все же было в этой картине нечто исконно радостное, сродни детским книжкам, или живописи Бусона, или старым работам Сережки Ануфриева (коллажи иллюстраций из детских книг, а то и просто вырванные страницы).
Да, дешевое, журналистское «современное искусство», все эти бьеннале, триеннале, но есть в них нечто сродни свиткам Бусона - детское, веселое, щенячье «ничего не происходит».
16.07
Мы вышли из пены прибоя, фестонов волны. Фрактальная линия побережья проходит через центр города и следует дальше, в обе стороны - шагай ее извивами хоть до Румынии. Отсюда шуточки наши - тягучие, извилистые и легкие одновременно. У нас не было пространства - только линия, абрис, прикол. Не то что в Москве, где сердечно-сосудистая схема метро соединяет квартиры, дружеские точки через пустой, черный, земляной провал. Зато у них эффективность. А у нас - даже не порт, не продажа экзотики в столицу, как было в 20-ые у Бабеля, Багрицкого, но пляж. Ходим взад и вперед бесцельно по кромке прибоя. Недаром никто из нас так и не закрепился в Москве, хотя поначалу казались чуть ли не самыми успешными. Мы вернулись назад, разбрелись по своим вечереющим пляжам. Ну и слава богу.
17.07
