Фильмы Белы Тарра. «Путешествие по равнине», со стихами Шандора Пётефи. О равнине, которая не спасает, но просто пьянит своими соками, дарит надежду, и тут же удушает нас нашей собственной блевотиной. И это еще лучшее, что может с нами случится. «Венгрия, милая...» - как там бормочет Футаки в «Сатантанго»? И еще «Макбет», будто ускоренный до одного часа действия, все на углу одной и той же каменной площадки, в неразмыкаемых супружеских объятиях. Один промчавшийся вихрь-ветерок. И маленький трогательный «Пролог», откуда я взял персонажа для своего «Посвящения...». Будто Творение, обращенное вспять - к какому-то другому, более великодушному Творению.
05.10
«Дас ибен зинд», - приговариваю я, глядя на рисунок расстрелянного Чаушеску и слушая песни Антонина Веберна. Это у меня звукоподражание просто. И все же, что значит это «дас ибен зинд» применительно к портрету Чаушеску? Завиток седых волос, круглящийся ото лба и делающий его похожим на опереточного черта, и в то же время кружком черноты внутри своего изгиба пластующий его в пространства ночи.
Так я думаю. Во всяком случае, принцип простой: ему - двадцать, мне - двадцать! Ему - пятьдесят, мне -пятьдесят. Александр Моисеевич Пушкин. Ему - телефон, мне - телефон.
06.10
Нарисовал портрет Делеза с черными звездами за
плечом и зеленой полосой в небе. Потом - персонажа из «Пролога» Белы Тарра, вперившегося в круг. И еще один набросок Чаушеску. Глядел на эти рисунки, мечтательно смежив глаза. Площадки созерцания, в которых типажи, лица, их исторический напор, провал, мечта, сравниваются с какими-то черточками, кругами, волнистыми линиями почтового гашения.
Я рисую веточки на картине, посвященной венгерскому режиссеру Беле Тарру. Так с вывертом кисти, дающим намеренное отвращение, я рисую их. Ничего, кроме такого утепленного живописью отвращения. Как вечно длящаяся гримаска. Как возвращение назад - о, очень назад - когда льющейся тушью просто писал я на отдельных тетрадных страницах двузначные числа. Экспрессивные цифры должны были быть в неком льющемся объятии, композиции, соитии. Ничего еще не зная толком в искусстве, я выбрал то, что мне было интересно. Однако приходилось слушаться других - все вокруг занимались концептуализмом, я тоже стал учиться концептуализму, хотя чувствовал себя при этом скованно и некомфортно. Точно так же, как все говорили мне - надо, дескать, ходить на дискотеки, кадрить девушек. Убедили меня, будто это единственный способ заиметь с ними дело. Ну я и ходил, хотя мне совершенно претили все эти дурацкие попытки обжимания во время танца и идиотские, с понтом шутливые, разговоры.
05.10
Мы снимаем фильм, который пытается найти третий путь истории, вбок - между повседневностью и большими Идеями Маркса, Хайдеггера, Ницше. Есть ли цель в существовании человечества? Но есть ли что-то еще - между этой Целью и Бесцельностью обыденного? Вроде проваливания в собственную незаполненность.
08.10
Перечитываю отрывки из «Прощай, оружие!» Хемингуэя. Странно, я читал эту книгу еще подростком, и с тех пор к ней не возвращался. А ведь в каком-то смысле все, что я делал, было ее пересказом - языком перформанса, концептуализма, и так далее.
Но гораздо приятнее вспоминать, как в Париже Хемингуэй был настолько очарован одной картиной раннего, «деталистского» Миро, она называлась «Ферма», что обежал все бары Левого берега, занял денег и купил ее в тот же день.
11.10
Нарисовал небольшой портрет Чаушеску. Просто мужичок такой получился в шапке-пирожке, вполне симпатичный.
«Крути, верти, пока не получится» - мой лозунг. Внутренние пейзажи - даже если они с лицами и фонарями-блямбами.
Позвонил папа в тревоге, у них в Нью-Йорке передали, что на Европу обрушился снегопад - на Австрию и пр. Я успокоил его, что от Австрии до Берлина далеко. Однако часу не прошло, как разразилась гроза (это в октябре!) и хлынул ливень, явно намереваясь перейти в мокрый снег.
Наша маленькая Европа - всегда на нас что-то обрушивается. В свете уличных фонарей.
12.10
- Я получил самость, я получил самость! - поет один.
-Я получил символ! Я получил символ! - отвечает другой. Но при этом вид у него, будто нажрался он консервированных сосисок.
В этот момент я думаю: Хемингуэй! Я думаю: Миро! Я думаю: штришки в небе! И второй исчезает. Первый остается.
15.10
Я разглядываю китайские пейзажные свитки и думаю о художниках эпохи Мин, сочетавших оголтелое мастерство с оголтелым конформным успехом. Для меня это оксюморон, но они могли быть одновременно и «правильными», и свободными, так шествовали они через сосновые горы. Вот бы объединиться мне с энергичным китайским художником. Будто оседлать его свиток - ведь там наверху всегда есть пустое место. Впрочем, зачем я ему нужен, это место как раз и должно оставаться пустым, не мешать его собственному цельному полету. Товарищ Рембо, наденьте перчатки и отойдите в сторону, не мешайте цельнометаллическому полету!
16.10
