В Сезанне есть тлеющая эксцентрика, будто угли. Которые разгорелись вновь в модернизме. Однако это уже случилось как эксцентрика иного рода - социального, контекстуального. Дюшан - сродни эксцентрике какого-нибудь Черчилля или Ленина.
Прилаживал только что купленные рейки подрамника к седлу велосипеда. Вдруг чем-то повеяло (очень теплые дни стоят) - будто после школы иду я домой по Одессе солнечным днем. Или мы с отцом выезжаем на дачу, только вдвоем, весной, когда еще не сезон. Такое мурлыканье бытия в солнечном свете. Которое мы предаем постоянно, пока смерть не положит конец нашему предательству. Ведь мы отказываемся от бытия при жизни, не обращаем внимания. И открытость бытия сродни светящейся двери в темном коридоре - которую мы видим, но не входим. Смерть кладет конец невниманию нашему, тупости, лени. Но даже в таком прекращении есть воссияние бытия.
25.10
«Условия города плюс доброе сердце». «Условие листвы плюс доброе сердце». Такие фразы всплывают. Очередной вариант «этического решения эстетических проблем». Ведь что есть эти «добрые условия»? Комки краски средь ветвей, не более.
27.10
То в меньшинстве, то в большинстве... Я вдруг представил себе роман с Л., но в совершенно другом антураже. Познакомились мы, скажем, в 60-х, на стройках Братска. Потом расстались, я уехал, а она по-прежнему в этом Братске живет, семья у нее, работа, дети. И такой вдруг ужас меня обуял - даже не перед Братском, а перед самой неизбежной вписанностью наших судеб в историю с географией.
31.10
Слушаю Бес! ХерреНп - их легкость, точность вкуса, оригинальность! Вот что останется, как японские свитки. «Последнее усилие Ахиллеса» - которое я слушал в детстве ночью по «Голосу Америки», среди виноградников Каролино-Бугаза.
Если весь рок - это музыка подростков, то ХерреИи -подростки, уже взятые на Небо, обучившиеся там. Ангелы - но не дурацкие бесплотики с крыльями, а преисполненные небесного мужества и такта.
Р.8. И когда мои «левенькие» молодые друзья мне что-то начинают втирать, я, конечно, спорю, злюсь, но потом просто отхожу с сожалением. Они ведь никогда не слушали «Голос Америки» августовской ночью посреди виноградника (там были меньше помехи).
Франк недавно отмечал восемнадцатилетие сына. Он повел его в свой любимый пивняк в Кельне и сказал:
- Запомни! Самое лучшее в жизни - это курнуть травы и потом трахать подругу!
Франк рассказал мне эту историю, мы выпили вина, и я еще долго потом шлялся по городу, прикладывался там и сям к бутылке, слушал музыку и любовался, как уличные фонари освещают осеннюю листву. Пожалуй, для меня это самое лучшее - попивать вино и любоваться отблеском фонарей на кронах деревьев. Впрочем, обе идеи, моя и Франка, хорошо вписываются в бесконечную дорогу к Млечному Пути. Так сказал бы Су Ши.
(Су Ши был бы на моей стороне, хотя от хорошенькой наложницы с маньчжурской анашой он бы, я думаю, тоже не отказался).
01.11
В конце концов, цыганская живопись, листья у цыган - вот это определилось.
02.11
Выпивали с Машей Серебряковой. Она очень точно выразилась о нашей жизни в Берлине - сказала, что в ней есть оттенок смирения. (Типа, больше уже ничего не будет).
Р.8. Год спустя выяснилось, что «больше» будет. Да еще как!
03.11
Кручения зеленого и коричневого на «Портрете Леши Беляева» и на других картинах. К ним можно было бы применить не только «Вихри враждебные веют над нами...», но и отрывок из моих «В дебрях Центральной Азии» (навеянный фразой Делеза):
Один удар за все удар,
Одна Москва за все Москва.
05.11
Великие художники-изобретатели, неуемные ебана-ты, головоломы, головорезы - Дюшан, Леонардо, Пармиджанино, Якучу. Конечно, между Дюшаном и Пармиджанино сходство увидеть легче - эти алхимические, эротические коннотации. Не то что тихий буддист Якучу, всю жизнь возившийся с «паранирванами овощей». И все же, когда я гляжу на его «Малайского какаду», в этом сочетании скрупулезной дотошности с орнаментальной условностью - нежнейшие белые перья и зависающий в воздухе персидский декорированный насест - я чувствую там весь Восток, сказание о Востоке. Подобно тому, как мы вкладываем в астролёты пластины с изображением человеческой расы, можно бы хранить капсулу с репродукцией этой работы где-нибудь в снегах Гренландии, как память о Востоке.
06.11
Я сидел в мастерской поздно вечером. Начал подмазывать «Лешу Беляева» здесь и там, еще раз прописал деревья и решил, что, как бы то ни было, картина закончена. Выпил чаю, уже собрался уходить, и вдруг у «Леши Беляева» мне пригрезился маленький ярко-красный мазок, следующий контуру горы - ничем не обусловленный (разве что, левыми взглядами самого Беляева), этакий пунктум, стрелочка в стиле Бэкона. И конечно, этот мазок, когда я его сделал, прямо из тюбика, оказался интригой всей работы. Самые легкие, свободные жесты приходят в голову, когда уже собираешься уходить. Вот что интересно - такое способствование, наркотизация условием «когда надо уходить». Впрочем, я ведь и живописью занялся, когда уже надо начинать думать о «собираться и уходить».
