Да, «свободные непроизвольные метки» Бэкона, незначащие штрихи - самое чудесное, незаведомое в его работах, эти опорыши, будто указывающие путь из лабиринтов плоти к свободным лазоревым пространствам. В своих текстах я называл их «немотивированными сравнениями», «горечавками» (это такой альпийский цветок). Или по-другому - «все самое лучшее боги дают даром».
А «Леша Беляев» неплох - безумная черно-зеленая листва, пионерские горы, огнеупорное лицо самого Беляева и маленькая красная тряпочка. Бантик-метка, которая должна вывести картину из нее самой, из ее рисунка, колорита, композиции - все это становится неважным. Когда метка делает один лифтовый, зависающий шаг, будто шаг Левандовского, и тут же возвращается назад, к шершавости своего собственного цвета и фактуры. Ну, вроде как стакан хлобыстнуть, встрепенуться свободно, вокруг оглядеться и опять сгорбиться за рабочим столом.
Сага о мексиканцах
Когда я на днях задумал свой автопортрет в украинском костюме, то сразу понял, что он навеян творчеством мексиканских муралистов. Но не мог сообразить, кого именно из них - чью картину я видел последний раз в Музее Совр. Искусства в Нью-Йорке. Сикейрос? Нет, не Сикейрос. Посмотрел в интернете репродукции всех троих - вроде, Ороско. Взял вчера в библиотеке его каталог - да, именно он! Раздумывал о его фигурах, возвращаясь на велике поздно ночью под придыхания Ковердейла из «XVI Й1е 8иаке». Что-то ковердейловское проклюнулось сейчас и в моих работах - от подросткового слушанья рока, от тогдашних неумелых, от руки исполненных «психоделических» плакатов в общаге. И в Ороско есть нечто от этого, особенно в его многочисленных, загроможденных фигурами композициях, где ему явно изменяет вкус. Все оно вышло из одного источника (греза о правильной, хорошей революции) - Эрнст Неизвестный, Ороско, обща-говский рок, продвинутые оформления советских НИИ. Революция - но не ленинская, а мексиканская, что-то от крестового похода детей. Правда, потом залупающийся Уго Чавес.
07.11
После работы глотнул вина и покатил домой, слушая в наушниках хард-рок - на этот раз «8ахоп». Была теплая сырая осенняя ночь, подобная тем, когда мы перлись с Перцами и Музыченко пешком с Фонтана в центр. А теперь я мчусь на велике мимо Ангела Победы, именуемого по-немецки 8фе1$аи1е. Наверное, это и есть то, что называют «странствиями в бесконечном через превращения».
09.11
Приехал в Рим. Долго гулял, сбежал от туристов вниз, под набережные, к болотистому мелкому Тибру. Поразительно, что там никого, в нескольких шагах от Ватикана. Только редкие кусты, какие-то тряпки, доски, изредка -клошары в палатках. Наверное, такая же запущенность была еще во времена Микеланджело. Но вид через реку наверх, на противоположную набережную, был прекрасен.
10.11
Мне кажется, древние римляне были очень несчастны. Они боялись смерти, но вели себя как дети, все время стараясь танцевать, порхать. Такое легкое, эльфическое начало - именно у суровых, ответственных римлян, не у веселых, общительных греков.
Кто он такой,
этот парень в коротких штанишках-штанах без помочей,
кто он такой -
он шипастую куклу сжимает в руках?
А волосья-то ветер клокочет.
Да, судорожная легкость, нарочитая, заигранная эль-фичность, но мне как раз этим римляне нравятся.
Я возвращался по виа Мерулано, дело шло к вечеру, начинало смеркаться. Влажные кроны платанов, их запах, отблески машин - все это была абсолютная Одесса, ул. Пушкинская! Что я могу записать по существу - хоть в Риме, хоть в Берлине, кроме вот этого заветнейшего упоминания об Одессе?! И такие записи с годами будут появляться все чаще, пока не сольются в одну-единственную запись. Абсолютный Гоголь в Риме, абсолютная ебаная Одесса.
11.11
«Моисей» Микеланджело - прямо ударило в глаза, насколько это генитальная скульптура. Изо лба торчат две залупы, левая рука роется в паху, правая - перебирает длинные пряди какой-то мохнатки. Да и весь его напряженный козлиный облик. Особая экстравертная, восставшая позиция между античной скульптурой, которая все показывает, но ничего такого не имеет в виду, и христианской, ничего не показывающей. Поразительно, как Микеланджело почувствовал эту еврейскую традицию, брызгающую спермой под простынями. До всякого Розанова.
Рядом со мной скульптурой Моисея любовалась большая итальянская семья, попутно два подростка лет 15, братья или кузены, стоя позади, заботливо, я бы даже сказал, более чем заботливо, расчесывали руками волосы своей сестрицы, примерно такого же возраста или чуть старше, потом начали заплетать ей косы. Это тоже выглядело как ветхозаветный ритуал, что-то из Книги Судей, будто они готовятся ее отдать каким-то филистимлянам. «Ага!» - подумал я в связи со своими размышлениями о лобковых темах Моисея. Хотя что, собственно говоря, «ага!»?
12.11
Римское сознание - очень древесное, произрастающее, сельское. Окружение греков все-таки было скудным, засушливым. Их боги больше носились в пространствах между горами и морем, были ветром, облаками. А римские боги - лоза, ствол,стовбур.
