Я опять подружился с Путиными. Большое пати - Путин в ударе, шутит, мелькает здесь и там. Я сижу в сторонке, но П. подходит время от времени и ко мне с какими-то дружелюбными замечаниями. К концу вечера П. предлагает экспромтом:
- А не махнуть ли нам всем сейчас самолетом в СПб?!
Я отнекиваюсь - дочка с женой утром улетают в Израиль, надо их проводить, бабушка очень плоха, болеет. Путин со своей Людмилой (они тогда еще были вместе) делают заботливые лица:
- Может, помочь как-то?
- Да нет, ей уже 94-й год, очень стара, чем тут поможешь!
В конце концов, вся компания решает отправиться куда-то еще выпить и закусить, а там видно будет. Мы с Людмилой Путиной оказываемся сзади всех. Людмила что-то каламбурит про художников, дескать, хочет о них заботиться:
- Угодники должны быть бедны как Нагольники, а Художники - сыты и обогреты, хоть и страстны, как Угодники.
Наклонившись, с кряхтением завязывая шнурок, я возражаю ей, что бедность и художникам обычно впрок.
Суарес с каждой игрой забирается все выше к футбольным небожителям. Сегодня - еще два гола и голевой пас. Второй гол - шедевральным крученым ударом. Он рвет и мечет и бежит, как Сунь У-кун! 19 голов в 12 играх!
22.12
Читал старые заметки Драгомощенко, который упоминает, что предпочел бы «всему» - чему-то там культурно значимому - «четверть запиленного диска Дженис Джоплин». Вспомнил, кто-то писал про нее, что она поет так страстно, будто удушает саму песню. Послушал «Зиштегйше» - действительно, лето, стонущее в своих собственных пресветлых объятиях.
23.12
Появился Франк. Рассказал, что на днях у него стащили ноутбук со всеми писаниями за несколько лет. Я попытался его наскоро утешить, а потом, по своему обыкновению, пустился в длинные воспоминания об Одессе, о том, как Нина Марковна учила нас украинскому языку и пр. Закончил констатацией, что я сам ничего не понимаю в нашем фильме.
Утром решил отправиться загород. В вагоне метро напротив сидел бомжеватый тип, пахнущий. Он сам это знал и посматривал вокруг с этаким вызывающим смущением. На одной из станций зашел «узаконенный нищий»
- просящий подаяния под видом продажи никому не нужной газетенки. Народу было мало, никто не реагировал. Только мой бомж подозвал его и дал 50 центов. Что это было? Искренняя солидарность обездоленных (сегодня я тебе - завтра ты мне)? Или все тот же извиняющийся вызов: пусть я воняю, зато милосердие меня не покинуло?! Впрочем, это ведь почти одно и то же.
24.12
Мы спорили с Ингой о Делезе. «Он все сочиняет, сказки рассказывает!» - возмущалась она. Конечно, сочиняет - вроде Кастанеды о Доне Хуане. Только это сказки, которые могут вести тебя. История о «юноше с подстриженными кудрями», которую я выдумывал в детстве, чтобы не бояться темноты. «Не бойся, не бойся! - говорил Юноша с подстриженными кудрями принцессе Повилике, - ведь я с тобой!». И так забывал он, что сам боится
- спасал принцессу, преодолевал страх, шел дальше в темноту. Сказочка, которая становится Путем. Сюрреализм настоящий. Такие сказки рисовал Клее.
Если Моряк с Водяной Петлей получится, мы будем ждать правильного момента - будто рассвета или заката будем ждать, чтобы поставить на нем самое главное: эти два розовых пятна. Как ждал я ранним утром, когда в воздухе еще нет пыли, момента, чтобы поставить, сфотографировать силуэты жертв Хатыни и жертв Катыни на холмах в окрестностях Кейптауна. Пока не поднялась пыль. Если все идет верно, ты обычно ждешь один - но
все равно с таким чувством, будто ждет все человечество или уж, по крайней мере, вся команда старого Пекода.
27.12
Техника «хабоку». Сначала мажешь пятна туши в случайном порядке, потом пририсовываешь к ним какие-то детали. Добавляешь траву, крышу хижины, ствол дерева. Маленьких человечков всегда хорошо добавить. В общем, чтобы папа был доволен. По телефону ведь всего не расскажешь.
Памятник мне - морячок, чья тельняшка переходит в опрокидывающийся на него самого гребень волны. Я не знаю, кто надоумил его сменить мой обычный джемперок на тельняшку, я не знаю, как выживает он, как питается, кто приносит ему рыбу. Но все-таки я вижу его - мое собственное существование - там, у кромки морей, таинственных причалов, охристых островов с набухшими венами.
28.12
«Чтобы в ходе мира не было перерывов и память о Небожителях не утратилась, бог и человек вступают во взаимоотношения под видом измены, в которой забвение всего, поскольку измена - лучшее из возможного».
Так пишет Гельдерлин. Мне кажется, мы изменяем бытию ежечасно своим невниманием, небрежением, забвением - и смерть, абсолютное забвение, кладет конец этому предательству, восстанавливая сияние бытия. Так мы храним отдаленность богов, отдаленность революции. Отдаленность искусства, когда авангарда уже не существует.
Отдаленность искусства, храня его под покровом концептуальных сплетен, - так сказал бы Альберт. Ну это уж нет! Он полагает, что их убогий, лживый, общитель-
