Читаю знаменитую книжку Лурье о феноменальной памяти некоего Ш. Которая создавала для него и своеобразные проблемы, поскольку он не мог отрешиться от продолжающегося «видения» там, где мы просто останавливаемся и анализируем. Моя память совершенно ординарна, однако, подобно Ш., я прикован к ее воображаемым развилкам. Вот, например, что было бы, если бы я остался жить с Л.? Или с С.? Или не уехал бы в Москву, а поступил в институт в Одессе. Все эти варианты, другие возможные жизни как бы отменяют, приравнивают к своей иллюзорности ту единственную жизнь, которой я живу. Но попутно еще я пишу картины. Сейчас, например, - нечто вроде огромного каменного яйца, на верхушке которого радостно встречаются два вопросительных знака. Хотя небо, пересеченное сверху донизу решеткой, и несколько черных крестов сбоку ставят под сомнение комфортность их встречи. Ставят под сомнение результат, но не могут отменить ее саму, это дурацкое вопрошающее совпадение. Линии решетки, абрис яйца, колорит могли бы быть немного другими, совсем другими, но возможность иных вариаций не может отменить таковости вот этой картины. Здесь разница между искусством и жизнью. Возможность «другой» жизни опрокидывает насущную жизнь к зыбкой иллюзорности. Однако возможность быть «другой» не принижает статус картины. Пресловутый «бросок костей», который не отменяет и не заслоняет случая. Восточные учения как раз толкуют о выходе к таковости жизни, «не приобретающей ни малейшей малости благодаря абсолютному совершенному просветлению - поэтому оно и называется абсолютное совершенное просветление». Выход из судороги иллюзий к жизни, подобной картине. Абсолютному совершенному совпадению, неважно какому. Отважной пустой возможности, сродни броску костей или стреле в полете.
30.08
Я все разглядываю работы Карела Малиха. Его принято считать «визионером», но для меня он, скорее, конструктивист. Нет мистической накачки. В этом отличие между конструктивистом и минималистом - скажем, между Кандинским и Барнеттом Ньюманом. Хотя и Ньюман основывался на Талмуде, и Кандинский сочинял «абстрактные стихи» о каком-то белом (надо полагать, очень церковном) звоне на черном фоне. Однако для Кандинского в этом все равно кроется лишь пластическое созерцание наличности. Конструктивист рисует какую-нибудь спираль для того, чтобы созерцать ее саму, минималист - для того, чтобы созерцать мир в ее отсутствии. Конструктивист воплощает - ни убавить ни прибавить, минималист - вычитает из мира свои видения. Мистика - искусство вычитания.
Хотя Малих, наверное, на грани между конструктивизмом и визионерством. Когда линия изгибается столько раз, она уже не может значить только саму себя, но начитает вибрировать совместно с обратным себе пространством, всеми своими пазухами, резервами, своей возможностью «не не-быть».
01.09
Готовлю подборку для журнала «Русская проза». Будет называться «Из остановленного» - в смысле, остановленного на бегу, на скаку. Зародыши текстов, что не оправдали моих надежд, так и не смогли раскрутиться, расставиться, разбежаться, перепрыгнуть. Нависают над бездной кремнистой пластиной шизофазии. Но вот в этих остановленных, екнувших отрывках мне видится сейчас особая доблесть.
Вновь и вновь я поражаюсь насколько это противоположно тому, с чего я начинал, программе «Медгерме-невтики»: «текстовое желе, в котором застревают пальцы литератора-Тедди» - какие уж тут прыжки. Однако осталось нечто общее между нами - стремление к приватизации текста и решительный подрыв его связей с наличной реальностью, повседневностью. Все эти «Анна Георгиевна пошла туда, пошла сюда» были равно ненавистны и мне, и Паше, и Сереже, тем более, что они всецело присутствовали в самой, считалось, продвинутой тогда литературе - у Виктора Ерофеева, Егора Радлова.
Поэтому так ухватились мы за произведения, где реальность была убийственно дистанцированна - у Мамлеева, Монастырского. К сожалению, за этой линией высилась другая, непробиваемая цепь - Советский Союз. Анна Георгиевна обязательно пойдет на коммунальную кухню. Или ты окажешься на ней сам, без Анны Георгиевны.
К сожалению, я ничего не знал тогда о совсем иной традиции - Улитине, Кудрякове, Богданове, Улановской.
Ну и что в результате? Пепперштейн, Сорокин, Монастырский благополучно опрокинулись назад в Советский Союз. И в ту самую заведомую коммунальную кухню. Вместе со всей их страной, надо сказать. Я же - с большим опозданием - остался в одиночестве прыгать у колодца. С совершенной никому-ненужностью.
02.09
Я сидел дома, пил вино и напевал про себя гимн Украины. И вдруг я увидел лицо своего отца - в гимнастерке, точнее, в камуфляжной форме современного образца, он озабоченно вглядывался куда-то в темный угол, разве-
дывал, сражался. Мой покойный отец, который называл столпотворения на Майдане не иначе как «бандеровцами». И в то же время я знаю, по-настоящему он здесь, всем своим несчастным детством, своей молодостью, своими конструкторскими бюро, даже своей службой в этой гребаной Советской Армии, он заодно со мной.
06.09
