«Раз, два, три... сотни лет, и они бросают монаха в реку». Как если бы мы делали наш фильм три сотни лет, потом утеряли его, а потом сказали: «Ну ладно, мы воссоздадим, у нас есть два-три актера неплохих, полупрофессиональных, мы воссоздадим». Это было бы изничтожение Родины? Обретение? Я не знаю.
Мы бродили по Павловскому парку, вспоминали Васю Кондратьева. Потом оказалось, что половина материала не записалась - диск полетел или щось. И вот теперь нанять актеров, попросить их произнести то же самое?..
«Пережитки былых зверств не исчезают, а превращаются в искусные сдвиги в ландшафте...» и т. д. (Джон Эшберн) - ну, это всегда так.
«В тропическом лесу купил я дачу, была она без окон, без дверей, еще я взял себе в придачу красавицу Анюту без ушей, одна нога была другой короче...» и т. д. - ну, это всегда так, Родина. Однако свет фонаря, лихтарика в тростниковой мазанке в тропическом лесу. Скоропись света, или воды, или Родины, или Одесса-монах всегда приходит в дождливый день и отпускает мой главный грех - непостоянство.
Большие куски! Как это можно сделать?! Можно. Через лифчик или так.
Это страна, кино, греза. Как мальчики грезят об индейцах, как Мур [сын Цветаевой] грезил о первом сексуальном опыте. Я даже не знаю, получил ли он его в конце концов. Он не пишет об этом. После самоубийства матери очутился в Ташкенте, голодал, крал деньги у знакомых, ему уже было не до того. Вернулся в Москву, поступил в Литературный институт, отзанимался семестр, его призвали, он погиб в первом же бою.
Мои дедушка и бабушка тоже никогда не говорили о Родине [Украине] - хотя я знаю, вопреки распространенному мнению, они могли бы сказать о ней немало теплых слов. Из своего Штетла. Но просто им было не до того.
- Ты носишься с ней, как с игрушкой, как с расписной лодочкой, - я знаю, так говорят.
- Да, как со светом в тростниковой, глинобитной, над водой хижине.
О, я только сейчас понял! Родина - это скоропись, вынуждаемая всей мировой несправедливостью. Только людям почему-то свойственно любить ее как саму несправедливость, не-свободу, вместо того, чтобы бы любить скоропись-Родину. Непродуманную, несдыхаемую, не-им-перию. Воду, над водой.
- Я же неопределенный, - говорит мальчик в белых штанах, филиппинский, - почему я должен определяться?!
Так или иначе, «мы все соединимся, мы пойдем в атаку с рассветом». Я знаю этот сон - в последний день войны, когда, как водится, суждено погибнуть многим, мы будем атаковать вражеские укрепления на берегу моря. Я выхожу из землянки и вижу огромный солнечный шар, встающий над морем.
[Или так: как Одиссей, я сижу на берегу, на Трина-крии, со своими друзьями, солдатами. Они уже прирезали коров Гелиоса. Я знаю, что кара последует, и выживут лишь немногие. Огромный шар Гелиоса, встающий над морем].
«Все начинается с тайны и заканчивается войной» (Ш. Пеги)
17.10
Я работаю над картиной, живописующей гигантский украинский трезубец, прислоненный к прямоугольной фигуре, которую можно счесть подобием куреня, хатки - или просто конфигурацией трех цветовых пятен в духе Барнетта Ньюмана, Марка Ротко. Сильвестров, впрочем, полагает, что это плаха, раскрашенная в георгиевские цвета. Ну, так или иначе...
Время от времени мне звонит по скайпу риэлтор из Москвы, занятая продажей моей квартиры. Я уже договорился с ней, когда узнал, что она «ватница». Вполне искренняя - занимается среди прочего расселением беженцев с Донбасса. Или тех, кого она со своими друзьями считает «беженцами». Так или иначе...
Забавно только, что когда-то раздается сигнал скайпа, этого видеотелефона, что напророчили нам фантасты, мне приходится сперва бежать и поворачивать к стене картину с сияющим украинским трезубцем. Такой вот перформанс...
20.10
У нас в соседнем дворе строят новый дом. Вырыли котлован, сделали стяжку, поставили подземные гаражи, опять залили бетоном и сейчас уже возводят первый этаж. Работают слаженно, организованно - учитывая, что заезда во двор нет, и все приходится подавать краном с улицы. «Ну да, а тем временем в подземных гаражах уже работают штукатуры», - так подумалось мне. И тут же мне привиделась большая процессия, человек сто, наверное, шагающих попарно, мужчины и женщины разного социального облика - клерки, продавщицы, предприниматели, интеллигенция - все это были штукатуры, с песнями отправляющиеся отделывать подземные гаражи.
26.10
Выпивали с Франком. Потом я завалился спать. Ранним утром вдруг включился ноутбук, валявшийся в изножье постели. Спросонья мне показалось, что это новый альбом какой-то украинской рок-группы, посвященный осени. Я чувствовал великую терпкость этой музыки, объединяющей мой детсадовский сентябрь шестидесятых с тем, что я есть сейчас. Но нет, это были всего лишь «81юскт§ В1ие» - «НегЬаИ, йегЬаП, ЙегЬаП оГ1оуе!» - пели они. Замечательно!
27.10
