Фраза «Точно тебе говорю! Тебя сутра сегодня белка имела дико!» - фраза такая прозвучала в уме. И сразу пояснения необходимы: «Белка» - значит Белла, отнюдь не белочка или горячка. «Имела» - значит «в виду», не в смысле вожделения. Так череда непрерывностей, континуум речевой уходит в поход. Потом возникает зрительный образ - коврик. Полоски, половичок. Так получаем предел визуальный: «Точно тебе говорю! Тебя сегодня с утра белка имела дико! Коврик!». «Истинно, истинно», - говорил Христос, но Петр боялся ошибиться, понять прямо - вдруг еще на «белочку» подумает «Белла». Так оно и катилось к рассвету, пока не пропел петух. Это был «коврик»? Это был коврик. Истинно, истинно говорю тебе - в пределе всегда настигает нас Крест, Петух, Коврик в полоску. Вот и друзей моих, скрывшихся под непонятностью утра, под шубейкой братства, настиг Путин.
Всегда правильно говорит Саша Бренер - так пророчил он мне еще много лет назад: «Не Петербург, блядь, не Петербург, вальяжный ты этакий, а САНКТ-Петербург! Все равно Россия (империя, гадость, гниль, тюрьма народов) настигнет тебя, Лейдерман, и ты отшатнешься с криком, как путник, наткнувшийся в стогу на дохлую мышь!». Что-то в таком роде. Впрочем, я, кажется, отшатнулся давно, это другие не отшатнулись. Или не отшатнулся? Или отшатнулся, но не три раза? Или другие, скрывающиеся под углом коврика-утра?
Или Петух, Коврик, Крест, Полночь, Путин?
Они стоят в штрафной,
ожидают навес,
их трусы пузырят под ветром, дождем, как рядом с Днестровским лиманом, Лазарь Маркович, Имре Джан, рыцарь гордый, бедный народ -на одном колене, в одной котловине. Под дождем серебристый лёх (маслина дикая). Мокрая гроза, нежная гроза, Ковальчук, слеза бога.
25.02
Африканские мастера тканей, бесконечных причесок. Черточки сияющих основ. Будто мальчик-недоносок входит в чертоги рая. Мы становимся ворами, проникающими в пустые дома, где никто не живет, хотя стены увешены коврами. Это не короли Чарльз, Людовик, Франциск, скорее, короли Рене, Умберто и т. п. Рыцарь устал, коснулся коленом утеса, но рыцарь и не думал уставать в вечных отголосках, перипетиях лета.
27.02
- Ну, это вообще не искусство! - говорю я на архив, на дружбу и на прочие направления. Но как я решаю, что -да, что - нет, что - пелла, что - камаргон?
Вот во тьме предутренней, вьюге белесой возникает странная физиономия - умирающий Мандельштам или совсем оттопыренный, измученный Иванушка. И я вижу два сгустка черные перед ним, за руки держатся:
- Что ты хотел?! - говорят. - Хочешь кататься, люби снег! Люби снег! Люби, сука, снег!
Они взялись за руки - я вижу, перечеркиваются их черные суховеи рук. Вот это как раз НЕ искусство. Остальное - искусство, наверное. Пыль, пепел, кровь, алмаз - искусство. И даже искусство, когда бьют ногами под дых. Но взявшись за руки - нет. Круговая порука -нет.
Будьте прокляты, поддерживающие друг друга!
Для ясности. Я готов даже примириться с охранником концлагеря, но не с поддерживающими друг друга. Даже с Сечиным и Миллером, но не с художниками, поддерживающими друг друга.
03.03
Картине необходимо созерцание самой себя. Подобно лугу, когда его никто не видит. Это редко чувствуется в классической живописи, она слишком экстравертна. Внутреннее зрение живописи воцаряется у Сезанна. Хотя до него оно в высшей степени присутствует, скажем, у Леонардо - мыслию мир разрешить, построить формулу Вселенной как конфигурацию именно вот этих складок платья. Так же и у Сезанна - совместить мораль, вожделение, грех, и даже Золя с Прудоном, в единую формулу Больших Купальщиц.
И в то же время картина всегда является картиной бегства, нашествия или уничтожения. Меньше, порушен-ней самой себя. Я не создаю интерпретаций. Скорее, ситуации, когда возможность и даже необходимость интерпретирования вроде наличествуют, однако его самого нет. Пресловутый буддистский пустой дом, куда прокрадываются воры. Он похож на квартиру, похож и на магазин, но входишь туда - ни того, ни другого. Просто вот эта линия, вот это пятно света.
04.03
Что я еще могу сказать об этом, чем разрыв заполнить, кроме как множа спор, пургу. «Охуенный художник!», «охуенная ваза Матисса!» - говорит Саша Бренер, ставя ладони параллельно земле, будто изображая самолет, идущий на взлет. Такие вот художники - Клее, Федотов, Матисс, Пьеро делла Франческа, кто там еще у него сейчас. Включайте заве-е-тное сердце, о, включайте заветное сердце! И еще босиком по лужам.
