Ритуал с водкой держится в тайне от тренеров, и тут я соображаю, что слегка перебрал - и бегать тяжеловато, и в голове туманится. Предматчевая разминка за час до игры. Стараюсь не приближаться к тренеру, дабы не учуял он сам запах. И все-таки он что-то замечает: «У тебя с физикой сегодня неважно!». Вот, думаю, вдруг вообще на игру не поставит! По-прежнему стараясь держаться от него за метр-два, бормочу что-то о предстартовом волнении. «Ладно, - соглашается тренер, - только смотри уж, во время игры зажми их плотно, у тебя такая ответственная позиция! ». Ну еще бы мне не знать, когда сам великий «Стиви Джи» играл под восьмым номером на такой же позиции. И зажимать плотно я умею. Когда выходишь на поле, уже не думаешь, пьяный ты или трезвый, просто бегаешь и зажимаешь. Первый тайм отыграл на пределе, но неплохо. А к перерыву хмель совсем выветрился. «Разбегался и волнение прошло», - так объяснил я тренеру. Второй тайм вообще летал по полю. Игра, кстати, закончилось со счетом 0:0, что для нашей сборной в этом турнире - уж не знаю, с кем мы там играли - было совсем неплохо. И я горжусь, что превозмог себя. Только вот какая мысль меня заботит: а за какую же сборную я играл - за Россию или за Украину? Мне кажется, что все-таки за Россию, так уж сложилось, но не скрывая своих бандеровских взглядов. О них все знают - и в России, и в Украине. Как все знают, что я - Лейдерман, никакой не Улановский.
07.01
Мне спонтанно пришло в голову пририсовать углем к черным бороздам «Грузина» простейшие орнаменты в виде бугорков-полукружий. Визуально рифмующихся с его газырями. И работа, что называется, ожила. Вполне возможно, что это «чудо» существует лишь для меня единственного. Своего рода «накрутка», фантазм. Но это же не отменяет статус его чудесного (для меня) преображения. Такие мельчайшие, беспрерывные, не-религиозные, не-мистические чудеса, из которых состоит живопись. Ничего не значащее, но именно поэтому неотчуждаемое, несомненное чудо - в самой его мизерной, стремящейся к нулю запредельности.
08.01
Среди ночи я думаю об Украине, России, революции, крахе буржуазного общества и т. д. Потом вдруг слышу возглас: «Мнемозина!», и все сразу становится на свои места. На места Кюхельбекера? (Так назывался его альманах).
Каждая точка стороннего наблюдения. Я читал где-то, как Тернер явился на выставку дописывать картину перед вернисажем, это была обычная практика. Но он просто достал из саквояжа комок желтой краски и несколько часов буквально катал и возил его по холсту, вбивая желтое в каждый возможный просвет.
Это, пожалуй, максимум того, что мы можем сделать. Вбить Мнемозину, вбить сосланного, изверившегося, опустившегося Кюхельбекера в каждую точку стороннего наблюдения. Когда оно перестает быть сторонним и становится нашей собственной памятью, заревом.
Я вспоминаю, Саша Бренер рассказывал мне: франкистское правительство оказалось так потрясено самоубийством Беньямина, что на следующий день они вновь открыли границу, и все остальные эмигранты из той группы, как и многие другие после них, благополучно перебрались в Испанию: «Вот видишь, что может сделать интеллектуал!». «Ну, интеллектуал много чего может сделать», - легкомысленно отозвался я. «Да нет, это, пожалуй, максимум того, что он может сделать!» - грустно улыбнулся Саша.
Раз вспыхнуть - сука!
Бедрами прижаться - сука!
Пятном пусть будет отпечаток -мы по нему пройдемся лаком, чтобы блестел. И сука во дворе!
11.01
Два вечер провел с Франком. Когда выходил от него, подвыпивший, врубил в плейере «Бес! ХерреИп». Это было чудесно. Я ведь не слушал их почти год, с того вечера, как уронил в ванну старый плейер, тоже будучи подвыпившим и тоже слушая Б. 2. Все так же - бездна вкуса, точности! Как они сводят концовки песен, проигрыши - порой в угасание, порой, наоборот, на акцентируемом аккорде. Вроде различные типы мазков, отрыва кисти от холста.
По всей Европе дул ветер. Порывы юго-восточного, переходящие через восток к северо-восточному. Трепыхались угловые флажки на стадионах Англии, перед телекамерами носились сдутые с трибун пластиковые пакеты.
Я возился с «Молочником», «Папагено», «Атакой Со-беского».
12.01
Читаю современное описание паломничества в Мекку. Автор, просвещенный марокканец, культуролог с мировым именем, профессор в Принстоне, упоминает бесконечные базары Медины - сувениры, коврики, электроника, часы. «Товар, в котором уже невозможно было установить границу между человеческим и божественным, между трудом и праздностью». Но разве не так же с современным искусством? Разве можно найти границу между трудом и праздностью, между усилием и релаксом, скажем, в картинах Дубоссарского-Виноградова?! Или в нынешних перформансах КД? Ту самую границу, которая сияет ошеломительным усилием у «патрицианского», «развратного» Тициана. Или через выпуклую от-граниченность мазка в дальневосточной живописи. Или ти1а!18 ти1апсЙ8 у Джексона Поллока.
14.01
