«Когда современное искусство выходит за рамки общественного контроля...» - так можно было бы начать статью. Или, лучше: «Когда современное искусство выходит за рамки среднеазиатского ирригационного контроля...». Только не знаю, насколько это еще возможно...
18.01
Да, вот этот старик на украинской демонстрации, в нелепом кожаном картузике, который носят только иммигранты из совка. Как он шел, хромая, уставившись в одну точку, с флажком в руке, глухим, немузыкальным голосом подпевая гимну. Изведавший в своей жизни уже столько пинков, разочарований, обманов и, наверное, думающий: «ну нет... не на этот раз!».
И сопоставить с ним лицо Мизиано, которое я видел на днях в фэйсбуке. Такое утонченное, грустное, интеллигентное лицо. У камина, с собачкой на коленях. Интеллектуал на покое - несколько уставший от глупостей мира. Великая подлость «интеллектуалов», так все грустно знающих, так легко продающихся за кадром - потому что иначе как же будет с камином и собачкой? Я бы с этих двух лиц «Динарий кесаря» писал, невзирая на возраст.
24.01
Представить себе мир, когда правил больше нет, и ты просто делаешь вот так: вдоль по улицам, или вот там: дерево, и дальше сквозь завесу. Мир, когда уже нечего бояться. Неужели это возможно только во время войны?
«Ради таких картин стоит жить и умирать!» - сказал Констебл о картинах Тернера. Может быть, он имел в ви-
Юрий Лейдерман ду не только их живописную мощь, но вот эти состояния, когда бояться уже нечего, и можно радостно, свободно...
28.01
Их многих уже нет - подруг, отцов, грантов для молодых художников, идей самоопределения европейских наций. Нет Черномырдина, сказавшего: «Я жить люблю и жить хочу!». Историю не попрешь, если веточкой оливковой не попрал смерть. Лишь челка, волосы соломенные, что на лоб лезут - запрудой, ящиком, страшной решетчатой загородкой реки, в которую упираешься на севере. Там даже Сюань Цзян был вынужден остановить полки. На севере - Вологда, на юге - Пешавар, их не обскочишь, хоть прядай кобылицей. Так и остаешься навечно вологодского масла лицами.
02.02
Это ластивка-законница, знаю-знаю я ее... Еще от подоконника в квартире дедушки и бабушки, с которого смотрел я военные парады по улице Пушкинской. И казался неплох тот Закон, особенно пока наши выигрывали в хоккей, пусть и проигрывали в футбол. Только на что же пошли законы, когда дедушка и бабушка были вынуждены лишиться квартиры, съехаться с родителями и доживать свой век в закутке.
А сейчас Закон вообще расщеплен. Вот смотрю, строят немцы дом напротив, возводят этаж за этажом - тоже ведь Закон...
05.02
Никита Кадан, а знаешь ли ты Максима Каукина? Мы учились с ним в одной школе, два года спустя я встретил его в дурдоме на Свердловке (как раз там, где мы собирались устроить выставку нынешним летом). Наши койки были рядом. Бедный Максим не смог поступить в московский театральный институт и теперь все время кричал:
Я - Чацкий! Я - Чацкий!
Нянечки урезонивали его:
- Ты не Чацкий, ты Максим Каукин!
- Ах, конечно, - отмахивался он досадливо, - но как вы не можете понять! Я же Чацкий! Чацкий!
Потом он выздоровел, потолстел, женился. И все же пригрезилось мне, что вот лежим мы все вместе в одном дурдоме, в одной палате.
- И Матисс тоже с вами лежит? - спросите вы ехидно. Да, Матисс тоже лежит с нами.
Несколькими неделями позже, уже в московском дурдоме им. Кащенко я сделал свою первую по-настоящему самостоятельную серию работ. Это были двухзначные числа, друг за другом подряд, каждое экспрессивно начертанное тушью на отдельном листе из школьной тетради, с разнообразными подтеками, кляксами и завитушками. Мой вариант абстрактного экспрессионизма. Орнаментальное утверждение пафоса, которым я занимаюсь до сих пор. Тогда как раз появились стеклянные рейсфедеры в виде трубочек, у которых надо было загибать конец на пламени спички, и потом осторожно всасывать тушь ртом. Я, конечно, все время входил в раж, не рассчитывал, тушь оказывалась у меня во рту. Пачкал полотенца, нянечки ругались, но приносили новые - дескать, что с психа возьмешь. Тушь я лил густо, рисовал быстро, поэтому рисунки надо было раскладывать для просушки - на своей кровати, на соседских по всей палате, на подоконниках. Это тоже терпели. Когда, готовясь покинуть больницу, я отобрал «лучшие» опусы, а остальные выбросил в урну в сортире, зайдя туда через полчаса, я обнаружил, что кто-то их добросовестно вытащил и вновь разложил экспозицией на подоконнике.
18.02
Вот обнимать волну - что это значит? Входить во взаимоотношение с волной и вечностью, свою подчеркивая
задачу, или, напротив, - умереть, уснуть, уйти под корень волны, в ней раствориться Чюрленисом иль шляхом? Один ямщик на всех, один лишь суд железный? Иль вовсе нету ямщика? Особенно ты чувствуешь вопрос, когда в Москве проходишь по Манежной и руки опускаются. Но вот врывается Наташа: «Сейчас я буду танцевать - костюм народный лишь надену». Не знаю, я говорить хотел совсем не с ней и не о том.
19.02
