О х а о. О, это такая страна… Пальмы, запахи корицы…
К а т а р и н а. Стой, стой! Вернемся к дону Луису.
О х а о. Я служил у него десять лет. Я лежал с ним на корабельных досках, когда от парусов оставались одни клочья. На приемах я держался поодаль, в тюрьмах был с ним рядом. Я стирал его платье, чистил его сапоги, я…
К а т а р и н а. А что ты делал в тот день?
О х а о. Когда он попил немного — ему было трудно глотать, — я поставил кружку около соломы.
Р о з и т а. Соломы?
О х а о. Соломы, на которой он лежал.
Р о з и т а. Яванский обычай?
О х а о. Не чисто яванский. Он распространен везде, где есть нищета и солома.
К а т а р и н а. Нищета?
О х а о. Нищета пришла сама собой. Солому я украл из королевских стойл, магнолии нарвал на берегу, рыбу обычно клянчил в гавани.
К а т а р и н а. Что я ела 10 июня 1580 года?
Р о з и т а. Меня у вас тогда еще не было.
К а т а р и н а. Как великолепно! Я, стало быть, могу сказать, что постилась…
О х а о. Мне нужно было выходить в шесть утра, это самое благоприятное время. Тогда, если повезет, я мог встретить одного торговца, он ценил стихи дона Луиса. Жаль только, что уж больно был скуп.
К а т а р и н а. А дон Луис оставался один?
О х а о. Жильцы дома иногда заглядывали к нему, когда спускались в погреб. Мы жили тогда в каморке под лестницей, что вела в погреб. Когда я уходил…
К а т а р и н а. В шесть. Дон Луис на соломе.
О х а о. …он был уже совсем коричневый.
К а т а р и н а. Коричневый?
О х а о. Аж темно-коричневый. Это чума.
К а т а р и н а. А ты?
О х а о. Я перенес ее на Яве.
Р о з и т а. Значит, есть люди, которые от нее не умирают?
О х а о. Такое бывает — хоть и редко. Может быть, судьба просто сберегла меня, чтобы я мог сейчас отвечать на ваши вопросы.
К а т а р и н а. Запомним, что такое бывает.
О х а о. В тот день мне повезло. Я выклянчил две рыбьи головы. Думал — может быть, дон Луис хоть немножко поест.
К а т а р и н а. И он поел?
О х а о. Он умер, прежде чем я их сварил.
К а т а р и н а. Стоп! Не гони так! Ты вернулся…
О х а о. Он уже едва дышал.
К а т а р и н а. Он пил твой чай?
О х а о. Я думаю, он был для этого слишком слаб. Я смочил ему губы.
К а т а р и н а. И поставил рыбу вариться?
О х а о. Я понял, что сейчас не время возиться с рыбой. Я сел к дону Луису.
К а т а р и н а. И… когда?..
О х а о. Прошло с час.
К а т а р и н а. Это было?..
О х а о. Примерно около девяти я вернулся из гавани. Значит, незадолго до десяти. Я закрыл ему глаза, а вскоре после этого зазвонил колокол. Потом я услышал трещотку. Повозка проезжала неподалеку. Я выбежал и позвал грузчиков. Они погрузили его на телегу.
К а т а р и н а. Ко всем остальным?
О х а о. Ко всем остальным.
К а т а р и н а. Куда поехала повозка?
О х а о. Дальше я ничего не помню. Меня вырвало, и я потащился в погреб. Проспал там до самого вечера.
К а т а р и н а. Как? Ты не видел, где похоронили дона Луиса?
О х а о. Нет. Но умер он у меня на руках.
К а т а р и н а. Это я уже слышала. Но самое странное, однако, что он вовсе не умер.
О х а о. То есть как?
К а т а р и н а. Да, да, ты не ослышался. Дон Луис де Камоэнс жив. Но как это возможно, если, как ты говоришь, он умер у тебя на руках? Или, может быть, ты ошибся?
О х а о
К а т а р и н а. Может быть, ты ошибся?
О х а о. Если он жив, стало быть, я ошибся. Но ему надо было бы прийти.
К а т а р и н а. Он придет, когда мы выясним всю правду.
О х а о. Я был не так упрям. Я поехал за ним в Португалию. Чужая страна, мягко говоря, и я не думаю, что она ближе к правде, чем Ява. Почему он скрывается от меня?
К а т а р и н а. Вот именно — почему?
О х а о
К а т а р и н а. Либо?
О х а о. Либо у своей матери.
К а т а р и н а. У своей матери?
О х а о. Но странно, что она скрыла это от меня. В нашем квартале мало что остается скрытым.
К а т а р и н а. Так она живет в этом же квартале? Я не знала, что она еще жива.
О х а о. Ей восемьдесят, а может быть, и девяносто.
К а т а р и н а. Но, если он умер у тебя на руках, как же ты можешь предполагать, что он у матери?
О х а о. Это вы сказали, что он жив.
К а т а р и н а. Стало быть, ты ошибся? Сознайся!
О х а о. Нелегко отказаться от слов, которые ты твердил десять лет подряд. Но уж ради дона Луиса!
К а т а р и н а. Сознаться в своей ошибке — это только делает человеку честь.
О х а о. А делает ли человеку честь, что он сознается во лжи?
К а т а р и н а. Во лжи?
О х а о. Дон Луис меня простит. Потому что, если уж совсем точно говорить, он не умер у меня на руках. Он еще был жив, когда я уходил в гавань, — это уж наверняка.
К а т а р и н а. А когда ты вернулся?
О х а о. Когда вернулся? Я должен добавить, что я… немного припозднился.
К а т а р и н а. Немного? Когда же ты вернулся?
О х а о. Я встретил одну девушку, и мы вместе с ней съели рыбу. Наверное, это было сразу после полудня.
К а т а р и н а. Стало быть, не совсем к вечеру.
О х а о. Да нет, должен признаться, что уже темнело.
К а т а р и н а. И, когда ты вернулся, он был мертв?
