Едва переступив порог дома, мама принялась бродить по комнатам с компасом, качая головой и недовольно бормоча что-то вроде: «Как можно было разместить детскую на западе?! А кабинет в зоне романтики… В прихожей просто энергетическая яма… За окном ни одного дерева…» Потом она раскрыла одну из своих сумок и стала расставлять повсюду фигурки черепашек, драконов, слоников. На люстрах развесила прозрачные камушки, на окнах — маленькие зеркала в шестиугольных рамках. Переставила цветы на подоконниках: все кактусы и герань, какие были в доме, почему-то перенесла на мое окно, хотя прекрасно знала, что я терпеть не могу герань из-за ее запаха.
Лихорадочная деятельность завершилась тем, что мама заявила: необходимо переставить мебель. Папа предложил подождать хотя бы до завтра, а сперва поужинать. Мама согласилась только при условии, что мы немедленно передвинем обеденный стол и разыщем красную скатерть. Впрочем, и после манипуляций со столом ужин не удался: оказалось, за время отсутствия мама приняла веганство, а папа пытался поразить ее свиными ребрышками под острым соусом. В итоге родители сцепились прямо над доставленной из какой-то забегаловки наполовину остывшей вегетарианской пиццей. Мама кричала, что все наши проблемы от того, что мы живем не по фэн-шуй, а папа — что проблем у нас не было вообще, пока она их с собой не привезла.
Я до того дня даже не подозревала, что такое фэн-шуй. Зато теперь много чего об этом знаю. Мама за пять дней, что с нами провела, у нас так нафэншуила, что папа до сих пор свой любимый глобус с подсветкой найти не может. Глобус, Карл! Размером с два футбольных мяча. И еще дротики для дартса, которые папе когда-то на заказ делали. Он говорит, что каждый больше тысячи крон стоит. Но по фэн-шуй в негативных зонах следует избегать острых предметов, поэтому дротики из комода в коридоре исчезли, зато на нем появилась круглая ваза. Думаю, папу так и подмывало бросить ее в мишень и посмотреть, что получится. Но ему воспитание не позволило.
После первой ссоры мама ушла к себе в комнату — медитировать. Потом она долго общалась по «Скайпу» со своим гуру — смуглым, белозубым, буйно кудрявым мужчиной явно лет на десять моложе ее. Я его на экране через щель видела.
В двери. Звали его Агапайос, он был грек и мамин любовник. Она, конечно, об этом не говорила — я сама поняла. Стала бы она иначе по всему дому с черепашками носиться и дракончиков по полкам рассаживать!
Агапайос не только приобщал своих последователей к фэншуй. Он создал у себя на острове целую общину, члены которой занимались духовным самосовершенствованием и развитием. Жили там, по словам мамы, люди со всего света: хилеры, ясновидящие, йоги, художники и прочие личности с богатым внутренним миром. Мама пока что со своим предназначением не определилась, но она пробовала себя одновременно в роли хилера и художника, вернее, арт-терапевта.
Папу очень интересовало, чем вся пестрая компания зарабатывает себе на жизнь и веганские котлеты. Как оказалось, Агапайос владел недвижимостью в одной из самых живописных частей острова и частично сдавал ее участникам многочисленных семинаров, устраиваемых общиной. Семинары с проживанием стоили каких-то бешеных денег, которые, впрочем, не задумываясь платили корпоративные и частные клиенты. Часть заработка шла в общий фонд — наверное, на закупку слоников и зеркал, — а остальное распределялось между членами общины.
Все пять дней мама расписывала, как она счастлива на Санторини и какой замечательный и внутренне богатый человек Агапайос, а потом попыталась затащить папу на диван-кровать. Не знаю, что у них там не так пошло с камасутрой — на этот раз я не подсматривала, — но закончилось все плохо: родители снова поругалась, и мама кричала, что не виновата, это папа кабинет устроил в романтической зоне.
В свободное от фэн-шуй, медитаций и общения с гуру время мама пыталась развивать меня духовно. Мы все-таки съездили на рождественский базар в Тённер и купили мне новую куртку — зеленую и с оторочкой из натурального меха. Куртка напоминала фасоном бесформенный мешок, но мама заявила: придется брать что дают — в нашем захолустье не разбежишься. Еще она в подробностях расспрашивала меня о друзьях в новой школе — особенно о мальчиках. От маминого внимания я парила как на крыльях. В глубине души чувствовала, конечно, что нельзя рассказывать ей о Монстрике. Но, как уже говорила, в те дни я была совершенно не в себе и постепенно выложила пусть не все, но многое: что мне нравится один парень из класса, что у нас было романтическое свидание и что мы даже целовались. К счастью, мне хватило ума не называть имени. Мама особо и не настаивала — она все равно никого из моего класса не знала. У меня даже общей фотки не было, чтобы ей показать: я перевелась в Хольстед уже после фотографирования.