— Маленьким Лукас был не такой. Нас с ним тогда все время путали, мы всегда все делали вместе, были неразлучны. И любили Дэвида — очень любили. Он же больше всех с нами возился. Но однажды в детском саду… — Мия взяла с тарелки картофельный брусочек в кетчупе и уставилась на него, будто это был ключ к ее детству, — мы играли в куклы. Лукас, конечно, с нами — ему вообще нравилось играть с девчонками, так же как мне лазить по деревьям с мальчишками. У нас была кукольная семья: мама, папа, дети. И вот один из пупсов-мальчиков что-то натворил, не помню уже что. Лукас, папа, сказал, что его надо наказать. Он снял с пупса штанишки, уложил его на землю — мы сидели на площадке у песочницы. Потом отломил ветку с куста поблизости и стал лупить ею куклу. При этом Лукас ругался как грузчик. — Мия вздохнула и сунула картошку в рот. — Девочка, которая играла с этим пупсом, заплакала и попыталась его отнять. Лукас не давал. Они подрались. Брат хлестнул девочку своей хворостиной. В общем, воспитатели их разняли. Лукаса увели на разъяснительную беседу, но дурачок просто не понимал, что сделал не так. Все твердил, что пупс вел себя плохо, а он его просто воспитывал. Ведь его папочка всегда так воспитывал Дэвида — у нас на глазах. Хорошо хоть, Лукас тогда этого не ляпнул, но родителей все равно вызвали в сад.
Я с ужасом смотрела на Мию. Про свой бургер забыла — аппетит исчез, как не бывало. А девушка продолжала:
— Когда мы, все вчетвером, вернулись домой, отец сказал, что ему с Лукасом надо прокатиться. Брат, конечно, обрадовался, побежал к машине. Думал, наверно, что папа выставит мигалку: Лукасу очень нравилось ездить как настоящему полицейскому. Они уехали. — Мия тыкала картошкой в озерцо кетчупа, не глядя на меня. Ее пальцы окрасились алым. — Мне показалось тогда, что их не было очень долго. А когда они вернулись, я не узнала Лукаса. Лицо у него осунулось и побледнело, он молчал, и его трясло, как будто он сильно замерз. А тогда тепло было, лето. Он надолго затих, даже со мной говорить отказывался, а ночью плакал, когда думал, что я сплю.
— Отец избил его? — озвучила я давно напрашивавшееся подозрение.
Мия покачала головой, не отводя глаз от тарелки:
— Не думаю. Синяков у Лукаса я не видела, а спали мы в одной комнате. Но после того случая брат изменился. Стал бояться отца. Вообще стал тихим, пугливым, беспокойным. Начал сторониться других детей, играть предпочитал один. Даже от меня отдалился. Я, конечно, спрашивала его, что тогда сказал папа, куда они ездили. Но брат не отвечал. Если я настаивала, начинал трястись или реветь. А родители с тех пор не наказывали Дэвида при нас. Все происходило в подвале, куда нас не пускали. Вы же знаете, что с ним делали в подвале, верно?
Девушка подняла на меня блестящие, но совершенно сухие глаза. Я вспомнила свой поход в их бывший дом, следы на стенах и трубе в бетонной коробке, в которой обитал Дэвид.
— Он не рассказывал об этом, — ответила я, — но я читала желтую тетрадь.
— Пресловутый дневничок шизика. — Мия кривовато усмехнулась, сняла с бургера верхнюю булку и подцепила вилкой котлету. — От нас с Лукасом его прятали. Значит, брат описывал там, что с ним творили? Не удивительно, что Дэвида тогда признали невменяемым. Не носи я фамилию Винтермарк, ни за что бы в это не поверила.
Я насторожилась:
— Ты знаешь, что происходило в подвале? Но ты же только что сказала, что вас туда не пускали.
Мия ковыряла котлету вилкой. На скатерть летели брызги кетчупа, но казалось, девушка этого не замечает.
— Иногда родители срывались. Отца часто мучили мигрени. Тогда было лучше не попадаться ему на глаза, а главное — не шуметь. Любой шум усиливал головную боль. Мы это знали и старались вести себя тихо. Однажды, вскоре после той поездки на машине, отец лежал в спальне наверху с очередным приступом. Шел дождь, поэтому мы играли внизу, в гостиной. Не помню, кто из нас принес туда мяч — я или Лукас. Дэвид пытался нас остановить, но мы расшалились. Я бросила мяч. Он попал в горку, где стоял мамин хрусталь — наследство от бабушки. Это вышло случайно, но…
Мия закусила губу, волосы свесились ей на лицо. Котлета в тарелке превратилась в коричнево-красное месиво.
— Звон и грохот разнеслись по всему дому, — продолжила Мия. — Я просто окаменела от ужаса. Дэвид сказал, чтобы мы уходили, а я не могла сдвинуться с места. Лукас бросился к двери, но сверху уже спустился отец. Он был вне себя от ярости. Спросил: «Кто это сделал?!» Дэвид ответил, что это его вина. Что он хотел отобрать у нас мяч, но он отскочил и попал в горку. Папа не стал разбираться. Он просто ударил Дэвида, — она слабо махнула рукой, — со всего маху, в ухо. Тот упал. Прямо на осколки. Потекла кровь.
Мия со свистом втянула в себя воздух и стиснула челюсти так, что скрипнули зубы.