Я подняла перед собой руку. Она показалась такой тяжелой, будто я только что проплыла пять километров кролем. Чуть выше запястья — синяки, похожие на отпечатки пальцев. Кто-то хватал меня за руку. И за другую! Но кто? И почему? И где же Дэвид? Он всегда появлялся в моих «больничных» снах.
— Дэвид? — Я села в постели и покрутила головой.
В ответ на насилие над ним тело отозвалось болью. Шея, плечи, бок, бедро, пах… Черт, что это за сон такой, когда еще и физически приходится мучиться?
— Дэвид?
Единственная кровать рядом со мной пустовала, застеленная белоснежным бельем.
Все, как всегда. Конечно, я найду Дэвида в коридоре.
Кряхтя, я спустила ноги с кровати, стараясь беречь больное бедро. Нашарила ступнями резиновые шлепанцы. Поднялась и пошаркала к двери, как девяностолетняя бабулька из хосписа. Улита едет, когда-то будет.
Так, вот наконец и коридор. Белый, как водится, разве что посредине стены тянутся две продольные голубые полосы. Ну хоть какое-то разнообразие.
— Дэвид? — Я поковыляла к повороту, волоча подошвы шлепок по серому линолеуму.
В горле жутко пересохло. Хорошо бы еще найти воды, вот только в этом поганом кошмаре все против меня. Скорей бы уже проснуться. Но для этого нужно найти Дэвида.
— Дэв?.. — Я наконец повернула за угол.
Коридор здесь ничем не отличался: яркий свет, синие прямоугольники дверей, уходящие в бесконечность полоски, крупные номера палат на стене. Пять. Четыре. Три… И ни души.
Я тяжело вздохнула.
И тут дверь четвертой палаты приоткрылась. Я замерла. Это было что-то новое. Обычно Дэвид поджидал меня в коридоре.
Сначала я увидела руку. Перемотанное бинтами запястье, пластыри на пальцах, на месте сорванных ногтей. А потом вышел Дэвид. Я его сразу узнала, хотя половину его лица скрывала повязка; за собой он тащил штатив с капельницей, с которой был связан прозрачной пластиковой пуповиной.
Я узнала его по взлохмаченным черным волосам, по татуировкам, по дурацким розовым шлепанцам, а главное — по той сапфировой радости, которая вспыхнула в его единственном глазу, когда он увидел меня.
— Дэвид… — выдохнула я, не веря, что это происходит на самом деле.
Что, если я все-таки сплю и вижу сон? Что, если мне приснились и университет, и внезапный звонок из Лондона, и Шторм, и водопроводная станция? Что, если Дэвид и я все еще заперты в своих реальностях и дверь между нами навечно закрыта?
Он улыбнулся. Это далось ему с трудом: губы распухли и потрескались, мешала повязка и то, что под ней, но он все-таки улыбнулся через боль. И позвал меня:
— Чили!
Вот тогда я и поняла: все происходит на самом деле. Во сне Дэвид никогда не поворачивался ко мне лицом. Никогда со мной не заговаривал.
— Дэвид! — мой визг разбил заклятие тишины.
Я бросилась к парню из моих снов, теряя тапки, а он пошаркал ко мне походкой сломанного андроида, волоча за собой капельницу. Мы врезались друг в друга посреди коридора — я чуть не сбила Дэвида с ног. Он обхватил меня руками. Я тоже вцепилась в него, прижалась лицом к его лицу, чувствуя щекой шероховатость бинта и покалывание его запекшихся губ. И в этот миг поняла: магия все-таки существует, волшебство случилось. Портал открылся, и мы шагнули в него — одновременно. Наши миры соединились, теперь уже навсегда. Потому что я не отпущу его — больше ни за что на свете! Для этого сначала потребуется убить меня.
— Ты — моя жизнь, — прошептала я.
— А ты — моя, — последовал тихий ответ. — И даже больше.
Магнус Борг и Дэвид стояли в коридоре Королевского госпиталя и сверлили друг друга мрачными взглядами. На Дэвида я старалась не смотреть, потому что, вопреки всей серьезности ситуации, могла прыснуть со смеху. Поверх бинтов, которые все еще закрывали пустую глазницу, красовался подарок Мии — черная повязка вроде пиратской, с вышитым на ней злобно прищуренным красным глазом.
Мия считала, что «око гнева», как она это назвала, должно уравновесить небесно-голубую безмятежность, с которой брат теперь взирал на мир. Ну а Дэвид с трепетом принял приношение, сделанное умелыми руками сестры, и тут же натянул себе на голову. В этом смысле он совсем не изменился: на все был готов ради мелких, хоть Лукас и вымахал уже почти с него ростом. Вот и сейчас, сам едва живой, он пытался защитить младшего брата.
— Он только-только пришел в себя… Пять дней в коме!.. И вы хотите его допрашивать? — Дэвид все еще говорил негромко, короткими фразами и часто делал паузы, но мог без видимого труда выражать свои мысли устно.
Я не переставала этому поражаться: его голос звучал для меня как музыка. Будто кто-то настроил дорогой старинный инструмент, заброшенный и забытый среди прочего домашнего хлама, и дал ему новую жизнь. Интересно, Шторм пел в церковном хоре в своем Лондоне? Или это осталось в прошлом Дэвида вместе с Хольстедом?
— Лечащий врач дал мне пять минут, — твердо сказал следователь. — Вы не в праве мне мешать.