Здравствуй, принцесса! Если ты это читаешь, значит, у меня все получилось. Я сдох и родился снова и наконец умер совсем. Потому что тебя могла привести сюда только моя смерть. Дай угадаю. Ты прочла об этом в газете, верно? Или увидела в интернет-новостях. Вместе с моей фотографией. Ну, и как я тебе? Не думаю, что умер старым. Вряд ли ты узнала бы меня в беззубом седом дедке с обвисшим индюшачьим горлом. Вряд ли вспомнила бы зачуханного неудачника из детства, если бы прошло много лет.
Значит, я умер молодым. Что ж, не хочу сказать, что мне жаль. Знаешь, со мной в «U2» лечился один игловой с богатой историей жизни на улице. Так у него была татуировка на предплечье, изуродованном дорогами[27]: Live fast. Die young.[28]Ему едва исполнилось пятнадцать, как и мне, и он очень старался жить согласно этому принципу.
В общем, наверное, что-то в этом есть. Минус героин, конечно. Но хватит обо мне. Могу ведь показаться самовлюбленным уродом вроде моего братца. А я только-только научился ненавидеть себя чуть меньше — ровно настолько, чтобы это стало выносимым.
Итак, ты прочла о моей смерти в газете и пришла сюда, потому что тебя все еще мучает чувство вины. Да-да, принцесса, не отпирайся. Только любопытства и сентиментальности было бы недостаточно. Ты здесь, потому что считаешь себя виновной в случившемся, в том, что меня изолировали от общества и лишили свободы.
Принцесса, расслабься. То, что я сделал, было давно и тщательно спланировано, и вряд ли кто-то — даже ты — мог бы это изменить. А изоляция — это лучшее, что со мной произошло за пятнадцать лет моей гребаной жизни, так что единственное, чего мне здесь не хватает, это общение с тобой.
Видишь ли, с тех пор как мне исполнилось двенадцать, только одна мысль придавала мне сил жить дальше — мысль о том, что я убью своего отца. Я планировал его убийство в мельчайших деталях, отбрасывая один способ за другим из-за их несовершенства: мне требовалась уверенность на все сто, что подонок сдохнет — быстро и наверняка. Я также заставлял себя думать, что случится со мной после папашиной смерти, потому что не собирался уходить вместе с ним. Это было трудно: каждый раз, когда представлял сволочь дохлой, я испытывал такой кайф, какой мой бедный, наверняка уже мертвый гердозер[29]точняком сравнил бы с первым приходом.
Я быстро выяснил, что меня не смогут судить как лицо, не достигшее возраста уголовной ответственности, и именно это меня останавливало. Я должен был быть уверен, что ни брат, ни мать никак не смогут повлиять на мою судьбу после того, как признаюсь в убийстве. Мне нужен был суд. Я хотел, чтобы меня заперли в безопасном месте как можно дальше ото всех, кого я знал. Желательно одного.
И вот за 242 дня до моего долгожданного пятнадцатилетия я встретил тебя.
Это многое изменило, но не главное. Я понял, что мне будет тяжело. И еще что мне придется защитить тебя. Проще всего было бы тебя избегать — так я думал. Но ничего у меня не вышло. Особенно после того, как вмешался Эмиль. Я не смог оставить тебя ему на растерзание. Вот все и закрутилось…
Мне очень жаль, что я впутал тебя во все это. Настолько, что ты не смогла все забыть и выбросить из головы, хотя следовало бы. Я это знаю, потому что ты сейчас стоишь в садике у отделения «U» и читаешь мои каракули. Послушай, я пытался. Послал тебе письмо, в котором все объяснял, вскоре после того как попал сюда. Но оно вернулось обратно в новом конверте, нераспечатанным. Еще там была записка от твоего отца: «Не пиши ей больше. Пожалуйста. Так будет лучше для вас обоих».
Взрослые ведь всегда знают, что для нас лучше, да? Мой папочка точно знал, как будет лучше для меня. Но я больше не собираюсь позволять ему помыкать мной. Все кончено. Я похоронил его здесь, в Рисскове. Устроил ему настоящие похороны, в отличие от того фарса на кладбище в Хольстеде, где мать наверняка лила фальшивые слезы. Я сжег его вместе со старым собой, высыпал пепел в унитаз и хорошенько смыл. Трубы потом долго выли и жаловались, — надеюсь, канализация нигде не засорилась. У папаши всегда хорошо получалось вставать поперек горла, ха-ха. Это такая попытка пошутить. Неудачная, да? Что ж, я этому только учусь. Юмору.
Поразительный он все-таки был засранец. Мой выстрел снес ему половину черепа вместе с мозгом, а он продолжал трахать мне мозг еще почти четыре года. Да, принцесса, это снова шутка, пусть и черная. Сарказм — одна из сторон моего нового «я». Еще не знаю, нравится ли она мне. И кстати, прости за грубость, но иначе я о папочке не могу.
Ты спросишь: как так? Папаша продолжал столько времени жить у тебя под черепом, а ты этого не понимал?
Да, вот настолько я туп. Был. Ведь гондон не только обосновался у меня в башке, но он еще и дергал за ниточки, как гребаный кукольник. Вот помню, стою я в столовой корпуса в один из первых дней здесь, когда меня сняли с сильных лекарств и я перестал напоминать овощ — ха, снова шутка! Овощ в столовой, смешно, правда?