Елизавета наболталась, повторила инструкцию еще раз и ушла работать, оставив меня наедине с невеселыми мыслями. Память возвращалась медленно, то скачками, то заставляла подолгу вертеть одну и ту же картинку. Стало действительно плохо, но не головокружение и слабость тому виной. Что я наделала? Помнила всё, от первого до последнего слова, разве что припадки оставляли белые пятна. От воспоминаний ныла каждая косточка, так больно – душевно и физически, – мне еще никогда не было. Он…он спас мою никчемную жизнь, буквально сотворил невозможное, а я…Эгоистка, тварь бездушная, кувалда! Предупреждали ведь: не суйся, так нет, полезла, послушала Крамолову!
Утирая слезы свободной рукой, мечтала повернуть время вспять, а лучше вообще не рождаться. Одни несчастья приношу, куда не пойду – по пятам страдания и смерть. Сашка, Инесса, мама и Анька, Артемий – они ничем не заслужили такого скотства! Что, Соболева, добилась своего? Стала ведьмой? Повелась, как последняя дура! Поверила не тому, кто хотел уберечь, а злейшему врагу! Дура, дура! Да ни о ком ты не думала, только о себе!
Злость на собственную никчёмность вычерпала тот минимум сил, что восстановил сон. Как только встану на ноги, пойду писать заявление о переводе в другое место. Не хочу больше мучить его, не могу! «Девочка моя, родная, любимая» - стучали в висках молоточки. До крови закусила губу. Не достойна я такой любви, слишком многого требовала, вела себя как неразумный младенец. Хотела доказательств? Получай! Этих достаточно? Он знал, что может не вернуться, но пошел дальше и вернул мне жизнь. Вернул и подарил частичку своей…
Когда в палату вошла незнакомая медсестра, пришлось улыбнуться через силу. Все возятся со мной, как с писаной торбой. Не буду их огорчать, встану на ноги, потому что так надо. Я должна поправиться, встретиться с Артемием и умолять о прощении. Верну то, что украла, и уйду… Слезы на моих глазах испугали медсестру: женщина подумала, что мне больно, и спросила, где болит. Не в силах говорить, замотала головой. Вряд ли здесь есть обезболивающее для души.
***
Я быстро шла на поправку. Так быстро, что на шестой день меня отпустили домой на пару часов. Очень кстати, потому что жутко хотелось помыться и взять альбом с рисунками. Мама, которая привозила нужные вещи и сидела со мной практически круглые сутки, не знала, где он спрятан. После родной квартиры возвращаться в больничную палату было равносильно аресту, но моего мнения на этот счет никто не спрашивал.
Я лежала в гордом одиночестве, погруженная в невеселые думы. Мама ушла за консультацией к доктору Наумовой: ей не понравилось мое пониженное давление. И хотя после «сердечного приступа» оно было как раз-таки нормальным, мою мать не переубедишь. Всевозможные вкусности на тумбочке (ребята передали, Лизавета до сих пор не пускает сюда посетителей) оставались нетронутыми. Есть не хотелось, вообще. Кусок застревал в горле, и лишь под умоляющим взглядом матери мне удавалось что-нибудь проглотить.
Звук открывающейся двери. Мама пришла, больше некому. Повернула голову, чтобы бодро спросить: «Ну что там с давлением? Кто был прав?» и застыла с открытым ртом. В палату вошел Артемий Петрович собственной персоной. Меня как пружиной подкинуло.
- Не вставай, - велел он, подходя, - не гимн России.
- Сесть можно? – я всё еще неважно владела голосом.
- Можно, только осторожно.
Мы смотрели друг на друга, и никто не решался заговорить первым. Не знаю, что он искал в моем лице, но я оценивала урон. И раньше не отличавшийся полнотой Воропаев похудел еще больше, осунулся. Усталым он, правда, не выглядел. Позавчера заглядывал Печорин, высказал всё, что думает по поводу моего поступка, не пожалев при этом эмоционально окрашенных слов, и напоследок добавил, что Артемий спит четвертый день, не подавая признаков жизни.
- Ну, здравствуй, Майя Плисецкая.
Плисецкая? А, «Умирающий лебедь»! Прекрасное сравнение, а какое точное!
- Здравствуйте, - пробормотала я.
Нескрываемая радость в зеленых глазах уколола виной. Вошедшая в силу совесть, продолжая свой недельный пир, оттяпала огромный кусок и проглотила, не жуя.
- Как ты? – спросили мы одновременно. И смутились.
- Уступаю право ответа даме. Как ты себя чувствуешь?
- Н-нормально. Лежу вот…
Повторно взглянув на Воропаева, увидела то, что не сразу бросалось в глаза: седина на висках. Несильная, но в его темных волосах заметная. Она ему очень шла, вот только…
Я отвернулась в напрасной попытке скрыть слезы. Катастрофа на ножках, пугало огородное, как у тебя только наглости хватает?.. Как ты вообще можешь говорить с ним, в глаза смотреть?! Господи! Ты же его фактически обворовала!
- Вера? Вера, посмотри на меня! – Артемий испугался не на шутку. - Где болит?
