Договариваться с Толиком всегда непросто, а иногда и опасно: чуть что – сразу морду кирпичом и на таран. Число ссор и потасовок, где он участвовал прямо или косвенно, росло в геометрической прогрессии. После очередной стычки Воропаев отправлял его облагораживать территорию, разгружать медикаменты, помогать с покраской-побелкой-обработкой – в общем, направлял поток энергии в мирное русло. Принес ли сей метод плоды? Трудно сказать. Облагородиться больница-то облагородилась, но разрушительной энергии в Толяне меньше не стало.
Что касается Сологуба, то эта темная лошадка любила показать зубки. Он рвался применять новейшие методики, которые обычно шли вразрез с реальностью, составлял опросные листы длиной в километр и под благовидным предлогом подсовывал их больным. Вечно спорил, обожал качать права, ратовал за демократию и свободу слова. Воропаев же, не приемля ни того, ни другого, пресекал бунты на корню и лечил активиста старым дедовским методом: муштрой да дежурствами почем зря. Авторитет руководителя не вызывал нареканий, поэтому Сологубу не оставалось ничего другого, как закусывать удила и выполнять положенные нормы. Реваншистских настроений он, правда, не оставил. А с виду робкий такой, на суслика похож. Верно говорят: не суди о книге по обложке.
Артемий Петрович – отдельная тема для беседы. Слабая надежда поладить с ним погасла еще в конце сентября. Словно поставив цель создать для нас филиал преисподней, заваливал работой по самый нос, цеплялся к каждой мелочи, язвил по поводу и без, причем, так, что за ушами пекло. Готова поспорить, ему доставляло особое удовольствие довести до точки, понять, насколько нас хватит. Но, что самое любопытное, до прямых оскорблений Воропаев не опускался. Остальные ругали на чем свет стоит, чтобы через пару часов забыть, а он нет. Если и оскорблял, то культурно, не выходя за рамки приличий, что, впрочем, не мешало гуманному руководителю проявлять фантазию.
- Сволочь! Сволочь! Сволочь! – рычал Дэн, отжимая тряпку. – Как... так... можно?!
Тряпка жалобно хлюпала, Гайдарев бесился и выкручивал сильнее. Со стороны всё это выглядело так, будто он играет в Отелло, который за неимением дивана и подушки решил утопить Дездемону в пруду.
- Я же говорила, что гипотония. Ты чем слушал? - принесла еще одно ведро и швабру. Наша четверка драила процедурную, расплачиваясь за ошибочные диагнозы.
- Блин, да какая разница?! – Толян чихнул, подсыпая порошка. – Какая разни?.. А-А-АПЧХИ!!!
Тут он споткнулся, налетел на ведро и устроил в процедурной чемпионат мира по плаванию. Гайдарев взревел, как раненый буйвол. Будто не мыли ничего, вся грязь с водой вытекла.
- Твою ж мать!!!
Что тут скажешь? И смех, и грех.
Но больше всего от заведующего терапией доставалось вовсе не Денису или тому же Толику, а мне. Забыли карточку в ординаторской – почему не проследила? Отчет за сентябрь не сдала – ишачьей пасхи будем дожидаться? Ткачев водку в палату протащил – мечтала о прекрасном и не заметила? И так до бесконечности…
Причина подобного отношения выяснилась позже, когда я поменяла местами два слова в диагнозе на четыре с лишком строки. Случайно, конечно, но попробуй, докажи! Видя, что еще чуть-чуть, и меня вновь опустят ниже плинтуса, первой ринулась в атаку:
- Артемий Петрович, ну почему?
- По кочану, Вера Сергеевна, - бросил он, - единственный возможный ответ на «почему». Вариант на «что делать» Вам вряд ли понравится.
- Почему вы придираетесь ко мне? Сильнее грузите, придираетесь, постоянно издеваетесь? Ошибись так Гайдарев или Малышев, Вы бы им слова не сказали, а мне... – остаток фразы услышал разве что мой нос, и то не ручаюсь.
- А не кажется ли вам, интерн Соболева, что у вас зашкаливает самооценка? – его звонкий голос был непривычно вкрадчивым.
Захотелось забрать слова назад и подавиться ими на месте. Где вы, саркастические заготовки, ставящие противника в тупик? В любой мало-мальски известной книжке героиня играючи отошьет оппонента, доказывая собственную крутость, и чихать ей, что оппонент куда старше, крупней и опытней. У нас помимо всего прочего добавлялось еще «умней, наглей и опасней», но, сказав «а», говори «б». Промолчи я сейчас, и все оставшиеся месяцы буду плясать под его дудку. Вот уж нет уж!
- Нет, не кажется! Вы относитесь ко мне предвзято.
- Вы так считаете? – почти дружелюбно спросил Воропаев.
- Я в этом уверена.
Спичка подожгла последний мост и потухла. Отступать некуда, позади Москва, только досталась мне отнюдь не роль Кутузова. Кутузов стоял напротив, крутя в пальцах сточенный карандаш и щуря два абсолютно целых зеленых глаза.
Где-то с полминуты мы играли в «гляделки». Победила дружба. Пол и стены, вступив в сговор с хозяином кабинета, молили взглянуть на них повнимательнее, однако я не вняла мольбам, за что была удостоена одобрительного хмыка. Одно короткое «хм» в устах Воропаев могло выражать десятки разнообразных эмоций, от гнева до восхищения. Как часто доводилось слышать от него первый и как редко – второе!
- Ну что ж, давайте поговорим откровенно.
