Отбросив карандаш, зав терапией оказался рядом. Теперь я поняла, что он действительно высокий. И здорово испугалась, когда он вот так навис надо мной.
- Признаюсь, с вас я требовал немного больше, чем с других. Не догадываетесь, почему?
Испуганно мотнула головой. Понимая мое замешательство, он позволил себе полуулыбку: уголки губ чуть приподнялись, а в глазах мелькнул огонек. Победу празднует, ведь теперь я не то что не возражу – «да» и «нет» клещами тянуть придется.
- Чтобы там не говорили, я не бог и не хочу им стать, но пока вы – да-да, именно вы, – не прекратите деградировать, буду чинить подлянки, невзирая на угрызения совести, - серьезно так заявил Артемий Петрович.
Деградировать? Именно я? Да как он смеет?!
В течение всей сознательной жизни я только и делала, что работала над собой – понимала, что с неба ничего не падает, а тому, что само плывет к тебе в руки, скорее всего просто не суждено потонуть. Училась, как каторжная, посещала курсы иностранных языков, входила во все какие только имелись молодежные организации нашего города. Школу заканчивала с медалью... правда, с серебряной. Поступала сама, училась на бюджетном... правда, до поры до времени. Все зачеты и экзамены сдавала сама, кроме тех, где предлагалась «альтернатива»: либо плати, либо беги домой за паяльником и лопатой. Все «курсовики» и диплом писала сама, оккупируя библиотеку. В универе была одной из самых активных активисток, а начиная с третьего курса еще и подрабатывать успевала.
Я никогда не стояла на месте: читала только качественную, одобренную поколениями художественную и научную литературу, следила за новшествами в медицине, развивала память и логическое мышление. И сейчас не стою – читаю, слежу и развиваю. На работе провожу столько, сколько действительно требуется, а не гипнотизирую часы, как некоторые. Меня даже в социальных сетях нет – не до того, а этот... н-нехороший человек еще поет о деградации!
- Да как вы?!.. – умолкла. Он же всё заранее просчитал, включая этот ничтожный писк!
- Оставьте вопли погорелому театру. Так уж и быть, поясню широту своей мысли. Вы можете куда больше, чем думаете, когда не прячетесь в кустах и не строите попранную невинность. Иногда я кричу без повода, просто потому, что захотелось. И что же? – он скрестил руки на груди. – Будете вспоминать, где ошиблись? Ну, разумеется, будете. Даже зная, что нигде не накосячили, всё равно станете копаться. А знаете, почему?
- Почему?
- Потому что вы, моя дражайшая Вера Сергеевна, еще большая подхалимка, чем Ярослав Витальевич, но у него хотя бы свои взгляды есть, и он им верен. Вы же хотите быть хорошей для всех, никого не оставив в накладе. Так не бывает, Соболева, невозможно угодить сразу всем. Раневскую уважаете? Так вот, лучше быть дельным человеком и ругаться матом, чем тихой интеллигентной тварью.
Я жалела, что вообще затеяла этот разговор, но в глубине души вскипала самая настоящая ярость. Страх перед Воропаевым и старый страх быть осмеянной отчаянно боролись с этой яростью... и проиграли.
- Чего вы добиваетесь? – спросила я, повторяя его жест – руки на груди. – Хотели разозлить, задеть, оскорбить или всё сразу? У вас получилось. Дальше-то что, желаете узнать мое мнение? Уверяю, оно вам не понравится, ибо ничего лестного по этому поводу рассказать не смогу.
- А вы попробуйте, - совсем другим голосом предложил Артемий Петрович и сделал два шага назад. Вернулась способность нормально дышать, словно я весь день пролежала под завалами, а теперь меня оттуда вытащили. – Не стесняйтесь.
Будем считать, что разрешение на бунт получено. Беззвучно вздохнула, успокаивая нервы. Вдох-выдох, вдох-выдох. Скажу, и будь что будет.
- Я не тварь, не тихая и не громкая, Артемий Петрович, просто не люблю лезть под поезда. Представьте, что я ругаюсь с вами изо дня в день, спорю, держу... дерзю... веду себя дерзко – хорошо? Навряд ли, вы меня стопроцентно уволите или того хуже, а я работать хочу, понимаете? Просто работать! Говорите, Сологуб верен взглядам? – на этом месте я запнулась. Не возводи напраслину, Вера, оставь желчь для пищеварения. – Хотя речь не о нем. Все мы успели «отличиться», и я себя не оправдываю. Дело в вас, не так ли? В вас и вашей поведенческой линии. По-моему, вы слишком много на себя берете...
- А ведь всё так славно начиналось, - посетовал Воропаев, вклиниваясь самым беспардонным образом, – особенно сильно прозвучало это «просто работать». Песню испортил переход на личности и, пожалуй, намек на дальнейшее хамство, но, в общем и целом, вы молодец. Можете быть свободны.
- Я... что?
Зав терапией рассмеялся. С неудовольствием отметила, что у него приятный смех: не вымученное хихиканье, не «заразительный» хохот начальника, не гусиный гогот, как у Толи Малышева, и не конское ржание. Многие выглядят комично, когда смеются, Воропаев же комичным не выглядел. Каким угодно, только не комичным.
