- Значит, продолжаю. «Трудно сказать, когда это случилось: спустя месяц, два или больше. Не понял, дурак, что попал, да не пальцем в небо. Ты ухитрилась войти в мою жизнь и прочно обосноваться в ней, перевернуть всё с ног на голову. А я благодарен тебе. Так мало людей, ради которых встаешь по утрам и ползешь в нашу психлечебницу, и не потому, что должен, а просто…»
- Достаточно! Бумажку на родину! – он требовательно протянул руку.
- Какую бумажку?
- Которая лежит в вашем кармане. Живо!
Пальцы сомкнулись на письме. Попробуй, отними!
- Пожалуйста, отдайте мне этот чертов листок. Верну, если уж вы на него молитесь!
Я покорно протянула Воропаеву сложенную вшестеро бумагу. Затасканную – многие слова на сгибах вытерлись. Не догадалась переписать, дура…
Читать он не стал, хватило взгляда мельком. Возвращать, впрочем, тоже не спешил. Соврал! Только и умеет, что врать! А я поверила.
- Где вы это взяли?
- На подушке нашла.
- На чьей подушке? – не отставал Артемий Петрович.
- На своей! – я всхлипнула, схватившись за голову. Глазные яблоки пульсировали под веками. Давно мне не было так плохо.
Теплые пальцы не быстро, но настойчиво отвели в сторону мою ледяную руку. Коснулись лба, и неспешность пропала.
- Ненормальная, ты вся горишь! – прошипел Воропаев.
- Просто голова болит, - промямлила я. Не убирай руку…
- Странно, ты не красная, глаза не блестят. Что еще болит, кроме головы?
- В горле... немного першит.
- Не тошнит?
- Чуть-чуть.
- «Чуть-чуть»! Смотри на меня.
Воропаев на миг прикрыл глаза, после чего смерил меня пристальным, пронизывающим до самых печёнок взглядом. Зеленый, синий, лиловый, охра, оранжевый, желтый – глаза меняли свой цвет! Я зажмурилась, и контакт прервался.
- Твою ж бабушку!
Вот-вот!
- Пойдемте, у нас не больше часа.
- Никуда я не пойду! - седьмое чувство внутри меня, ответственное за головную боль и душевную мерзость, противилось изо всех сил.
- Пойдете, или вынесут вперед ногами!
Артемий Петрович ухватил меня за руку – попытка рвануться плодов не принесла, – и повел к выходу, что-то говоря и улыбаясь. Я рванулась – удержал. Официантки получили щедрые чаевые и с умилением глядели нам в след. Сволочи! Чтоб вас...
- Не думайте так громко, умоляю, - прошипел мне на ухо Воропаев. – Вас мама не учила, что мысли материальны? Обычно мамы на этом повернуты.
- Артемий Петрович, мне плохо, - я тщетно взывала к нему, пытаясь высвободить локоть. – Отпустите! Домой поеду, таблетку выпью…
- Вера, - неподдельная тревога в интонации Воропаева заткнула мне рот. - Домой нельзя: через час вас вырубит, еще через два вы очнетесь, но это будете уже не вы.
- Что же делать? – меня повело. Чертовщина какая-то!
- Шевелить ногами. Если тяжело, обопритесь на меня. И постарайтесь не упасть в обморок.
Я плохо помню, что было дальше. Ощущение летящей по трассе машины, от запаха бумажной «ёлочки» выворачивает наизнанку… Холодно… Кто-то накидывает на плечи пальто, обнимает меня. Я утыкаюсь носом в ворот. Запах приятный, знакомый…
…меня тянут куда-то, несут на руках…
- Еще немного, потерпи. Почти пришли…
Я верю ему. Еще немного, и станет легче. Только не бросай меня…
***
Очнулась в горизонтальном положении, закутанная в одеяло по самые уши. Пальто, кажется, до сих пор на мне. Болело буквально всё, особенно сильно – затылок. Глаза открывались еле-еле, щелочками, пришлось довольствоваться тем, что осталось. Помимо меня в комнате как минимум двое: один неподвижен, второй ходит туда-сюда. Под его ногами поскрипывает пол, ничто не скрадывает шагов.
- Ты что, совсем охренел?! – свистящий, смутно знакомый шепот. Я точно встречалась с его обладателем. - Решил из Белых сразу в Черные? Не, я, конечно, одобряю, но не со своих же интернов начинать! А препираться с ними ко мне – вообще наглость! Ты хоть представляешь, как нам повезло?!..
- Печорин, не мороси. Куда мне было деваться?
- …Танька-Ванька только-только отчалили, обещали вернуться! Пересечетесь – нам всем кирдык!
- Я понимаю.
- Да ни… фига ты не понимаешь! Что с ней? «Потом расскажу» - не ответ.
- Её прокляли, трехдневным на три поколения.
- Нифига се! - это я еще смягчила. - Брешешь?!
- Какое там?
Мое телодвижение не осталось незамеченным.
- В себя приходит. Крепко ее не любят, раз кидают трехдневное, - уже спокойнее продолжал собеседник. - Не двухнедельное даже, трехдневное!
- Это я виноват, проглядел.
- Машенька подсуетилась? – строил догадки ходящий. - Больше вроде некому. Чем ей ребенок-то не угодил?
- Ребенок…
На лоб легла знакомая ладонь.
- Температура спала, «дырку» в ауре я залатал. Просыпайся, ребенок!
Всё, что я смогла сделать, это слегка приподнять веки.
- Ты жива? Хотя вопрос глупый…
- Да, - губы пересохли, а горло драло нещадно.
Комната плыла на пароходе, вместо сидящего рядом человека – размытый силуэт.
-Мдя-а, - протянул Евгений Бенедиктович. Я всё-таки его узнала, но сил удивляться просто не осталось, - тяжелый случай, постельный режим не поможет…
Стоматолог вдруг булькнул и умолк, резко так, будто рот ему захлопнули. Мысленно поблагодарила исполнителя: звуки пульсировали в голове, заставляли морщиться.
