Как-то неестественно отставив правую ногу, он наклонился и достал с нижней полки кухонного стола два стакана. Сначала он громко дунул в каждый из них. Но потом, как бы не доверяя этому способу дезинфекции, он смачно плюнул на дно каждого и, достав из брюк угол клетчатой рубашки, насухо вытер им стаканы. Удовлетворённо рассмотрев на свет лампочки свою работу, парень громко и одновременно поставил сосуды на уже сервированный стол. Потом плюхнулся на табурет, поставив правую ногу на пятку, торжественно посмотрел на Алексея Алексеевича и открыл крышку кастрюли. И жёлто-белая картошечка, плавая в горячем маслице, покрываясь тяжёлой испариной, вздохнула накрахмаленным бельишком и как бы сказала: «Фууууу! Товарищи! Ну наконец-то! Налетай!» Но, оказалось, к трапезе были готовы не все присутствующие.
– Ну? – решив не портить соседу настроение, задал ёмкий вопрос парнишка.
– Не понял? – искренне не понял Алексей Алексеевич, сглатывая слюну.
– Наливать-то уже можно, мужчина! – нараспев объявил хозяин ужина.
Алексей Алексеевич как-то неуклюже засуетился, проклиная себя за недогадливость, подскочил с дивана, чуть не опрокинув банку с огурцами, и на радостях налил почти по полному.
– Ого! – удивился щедрости парнишка. – Тогда предлагаю первый тост «за знакомство». Вот как, например, вас звать-величать?
– Алексей Алекс…
– Да ладно! – восторженно заорал новоиспечённый собутыльник. – Я ж тоже Лёха! Тёзки значит! Давай краба, Алексей!
Мужчины пожали друг другу жирные от селёдки руки, выпили по одной трети стакана коньяку и навалились на картошечку. Потом, конечно, были тосты за родителей, третий – за тех, кто в море (оказалось, что Алексей на Северном флоте служил). И как-то селёдочка и огурчики солёные очень даже замечательно пошли после французского пойла. Разговоры сначала были ни о чём.
– Я, Алексей, всегда огурчики покупаю. Как закусь они классные и на утро рассольчик организм оттягивает, – говорил Лёха. – Из отходов – одна банка.
– А я как-то говорю Ирке, ты, мол, лучка больше в селёдочку режь. Классно же! А она типа – сам режь, тогда на диване спать будешь. Представляешь, Лёх? – выруливал на тему закуски теперь уже Алексей.
Последнюю картоху со дна кастрюли не взял никто. И не потому, что «конина» закончилась. Просто уже из уважения друг к другу. Закурили.
– Ты это, Алексей. Расскажи, что у тебя? Чего ты вдруг? Может, легче станет перед… – первым предложил Лёха, нервно покашливая.
– Нет, Лёх. Не буду. Не нужно тебе этого, да и не поймёшь. Лучше о себе расскажи. Как ты очутился за этим одеялом-то? – равнодушным тоном спросил Алексей, пытаясь не фокусировать свой взгляд на неестественно тонкой правой ноге Лёхи.
– А чё там. Я ж сирота. Отца вообще не знал. А мамаша – алкоголичка. Никому я был не нужен. Помню, детки уже в тёплых сапожках ходят, а я всё по ледяным лужам босиком бегаю, пятки о первый лёд режу. Под кухней фабричной столовой с бидончиком стоял. Мне туда сливали, кто чё не доел. Отобрали меня у мамки и в детский дом. А там что? Лучше ты думаешь? Повара да воспитатели домой сумки с мясом и повидлом таскали, а мы рахитами росли. Трудовик с физруком заставляли нас милостыню просить на вокзалах и рынках. И чем хуже мы выглядели, тем ценнее для них были. Вот голодом-то и морили. А кто мало приносил, истязали нещадно. После школы из детского дома сразу в армию загребли. Я на второй год оставался. Болел. Физрук почки отбил за то, что сто рублей себе оставил. Хотели в кино с пацанами сходить, на «Анну Каренину» по Фёдору Михалычу Достоевскому. Так что пришла повестка прямо на выпускные экзамены. Военком мне тогда сказал: «Ну ты Лёха фартовый!» После выпускного бала сразу проводы. В учебке на учениях бросали боевые гранаты. А она у меня возьми и выпади из рук прямо под ноги. Правую ногу по колено оторвало и почему-то два пальца на левой руке. Прикинь! Как так-то? Но ротный сказал: «Ты Лёха фартовый! Могло бы и вторую ногу, а тут только пальцы на руке. Всего-то!» И в госпитале тоже! – рассмеялся счастливый Лёха, – хирург после операции говорит: «Фартовый ты парень, Лёха! Спасли мы тебе яйца! Размножайся, пацанчик!»
Алексей слушал нехитрый рассказ Лёхи, отвернувшись в сторону, и тихо плакал пьяными слезами, уткнувшись в воротник своего шикарного пальто. Ему было жалко. Хотя и не определился кого – себя или Лёху. А Лёха продолжал: