— Но я ведь больше не твоя рабыня и ты не можешь мне приказывать, — тихо, но твердо заметила я.
Гафур отложил свиток и приподнял бровь:
— Ты так уверена в этом? Уверена, что, живя под крышей моего дома, не должна выполнять моих распоряжений?
— Распоряжений, возможно, но не приказов, — я пыталась не спровоцировать конфликт. — К тому же, как только Батул окрепнет после родов, я сразу уеду.
— Ты уедешь тогда, когда я позволю, — тихо заметил Гафур, но в его голосе звучала сталь.
Я вскину на него тревожный взгляд, который до этого прятала и возразила:
— Мы так не договаривались.
— Мы вообще ни о чем с тобой не договаривались, Джуман. Я не веду переговоров с женщинами.
Что? Я в изумлении распахнула глаза:
— Но ты обещал! Обещал, что я останусь свободна. Что ты отправишь к Аббасу гонца. Что я останусь в гареме только до родов Батул! Ты смотрел мне в глаза и обещал все это! — Гафур молчал. Я не верила, что могла быть так наивна и поверить ему! Я в тревоге прошептала: — Ты врал мне? Всё это были пустые слова? Ты не собирался выполнять обещание?
— Я же сказал, что дам тебе новый повод меня ненавидеть, — тихо заметил он.
Это не могло происходить в действительности! Только не со мной, только не снова! Я сама, своими собственными руками позволила ему это. Сама, пришла в западню, расставленную так просто и бесхитростно. Сама поверила человеку, которому не должна была верить никогда. Сама простила Гафура, разглядев в нем благородные качества, которых просто не существовало. Нет, этого не могло быть! Я не могла ошибиться в нем так жестко! Я смотрела на Гафура, и пыталась снова возненавидеть его, снова испугаться, но в моем сердце ненависти больше не было. Я медленно встала на ноги:
— Я не верю тебе. Ты не можешь так со мной поступить.
— Верь, во что хочешь, Джуман, от этого истина не станет иной.
— Нет, Гафур, нет! Это все не правда, — затрясла я головой, отказываясь признавать очевидное: — Ты не такой. Ты не можешь так поступить. Ты бы не отпустил меня ночью, если бы все это было правдой…
— Ты носишь под сердцем ребенка и должна его благополучно родить. Тем самым я отдам Аббасу долг жизни. После этого ты снова станешь моей наложницей, и тогда узнаешь, как я могу поступить с женщиной, которая предала меня, добровольно отдавшись другому мужчине, — тихо ответил Гафур, а в его голосе стоял холод. Этот холод сковал меня, точно цепью, все во мне заледенело и, кажется, даже моя душа покрылась коркой инея. Мужчина сузил глаза: — Что, уже не считаешь меня добрым и сострадательным? Снова боишься и ненавидишь?
Я прикрыла глаза, и с силой сжала кулаки. Нет! Я не позволю этому снова случиться. Больше нет! Лед треснул, и я снова почувствовала тепло, которое возвращалось в мое тело. Я открыла глаза и спокойно посмотрела на Гафура:
— Все что я испытываю к тебе, это сострадание. Мне жаль тебя, господин. Жаль, потому что ты не видишь того, что вижу я.
— И что же ты видишь? — напряженно спросил мужчина.
— Я вижу тебя. Тебя настоящего, — честно ответила я.
В комнате повисла тишина, но она была звенящей. Наши взгляды скрестились, и тысяча картинок пронеслась в моей голове. Я вспомнила себя маленькую возле бабки, себя сидящую на своей первой кобыле, себя на руках у отца в его кабинете, себя в новой красивой шляпке, себя на первом балу. Я вспомнила себя истерзанную плетью, себя в агонии насилия, себя униженную на коленях, себя запуганную и покорную. Я вспомнила бессонные ночи, радость чтения, прогулки в саду, удушливый запах банных масел и приторный вкус восточных сладостей. Я вспомнила ощущения мужских рук на коже, рук Гафура. Его поцелуи, его ласки, его страсть и шепот. А потом я вспомнила его взгляд, как Гафур смотрел на меня при нашей первой встрече на корабле. Как смотрел ночами, которые я проводила в его спальне. Как смотрел на меня, когда мы случайно встречались в залах и коридорах гарема. Как смотрел, когда я была рядом с Батул и заботилась о ней. И как смотрел тогда, в той тесной задымленной комнате, когда думал, что больше меня не увидит.
Как смотрит сейчас.
Вся полнота осознания накрыла меня с головой, обрушилась точно снежная лавина. Почему раньше я не замечала этого взгляда? Почему не видела того, что теперь стало очевидным? Почему была так слепа? Потому что не хотела смотреть, не хотела видеть, не хотела знать. Я и сейчас не хотела знать, но это уже было не в моей власти — ведь я прозрела, неожиданно и полностью. Я увидела то, что видели остальные, особенно Батул. Теперь мне стали понятны фразы подруги о любви и её загадочная улыбка сегодня утром.
Я не сдержала тихого шепота:
— Это не может быть правдой. Ты не можешь испытывать этого ко мне, — Гафур сжал кулаки, а я облизала губы, потому что они вмиг пересохли: — Скажи, что это неправда.
— Это не правда, — прорычал мужчина.
Он лгал мне. И я и Гафур поняли это одновременно. Я прикрыла глаза:
— Гафур, пожалуйста…
— Аббас мертв, — резко бросил он.
Что… Что он говорит… Я сильнее зажмурилась.