Продолжая всё так же сидеть на камне и спокойно поедать финики, Али ответил:
— Ясное дело! Вечером они уже не бросаются в бой и уже сейчас начинают разбегаться.
Казалось, не произошло ничего особенного и он заранее знал, чем всё закончится. В такие важные моменты Али чётко, уверенно и спокойно отдавал приказы, демонстрировал силу духа и веры и тем самым ободрял своих бойцов. Хорошо известно, что для победы и успеха любой операции важен настрой командира, потому как если он не сможет контролировать свои эмоции и покинет поле боя, бросив солдат, как ягнят на съедение волкам, то все они погибнут под натиском врага.
Бойцы изнемогали от жажды, поэтому Али связался по рации с командиром батальона и попросил прислать нам немного воды, потом вернулся и снова уселся на каменный выступ. Испытание бойцов его роты и его самого подходило к концу, и противник отчаянно, смущённо и униженно убирался восвояси. Солнце клонилось к горизонту, чтобы засвидетельствовать перед будущими поколениями и перед самим Господом мужество и стойкость преданных ему людей.
Все мы были в предвкушении того, что по окончании этого тяжёлого, изнурительного дня нас ждёт отдых и веселье с осознанием достойно выдержанного испытания. Хотя пехота противника уже скрылась, миномётный огонь становился всё сильнее. В этот момент связной и ещё несколько бойцов принесли двадцатилитровую канистру воды. Мучаясь от нестерпимой жажды, несколько солдат окружили канистру. Погружённый в свои мысли, Али продолжал спокойно и торжественно улыбаться, не обращая никакого внимания на то, что творилось вокруг него. Я встал с места и стал браниться на солдат за то, что те бросились к канистре, ведь противник продолжал вести сильный огонь, и каждую минуту могла случиться беда. Согласившись со мной, Али сказал:
— Ребята, он прав. Не толпитесь у воды. Всем хватит.
Я хотел было сесть, но вдруг услышал свист снаряда, а в полуметре от нас пуля попала в землю. На мгновение мне показалось, что каска впилась мне в голову, и я уже не понимал, что происходит вокруг.
Сняв каску, я увидел на ней кровь. В этот же момент меня неожиданно заставил опомниться стон Али, а когда я обернулся, его глаза уже закрылись навсегда и больше ничего не видели. Он ушёл вместе с солнцем, чтобы в Судный день взойти ещё ярче. С полной уверенностью Али ответил на возглас «О обретшая покой душа, вернись…»[52], а я с самого начала знал, что Господь вознаградит Али за этот полночный стон, и его награда будет самой достойной.
В городе Азадшахр в провинции Мазандаран между деревнями Туране-Торк и Туране-Фарс на тихом кладбище виднеются несколько солдатских могил. На надгробии одной из них высечено несколько простых фраз: «Героически погибший басидж Али Гаффари. Место гибели — город Мусиян[53]». В самом конце красуется следующая надпись: «Ты появился на свет подобно алой розе, жил подобно алой розе, а погиб, обливаясь алой кровью. Мы продолжим твой алый путь…»
В этой могиле лежит храбрый командир, который снискал себе славу в самом центре сражения, а священная фронтовая земля до сих пор хранит на себе следы его ног и, тоскуя об ушедшем герое, день и ночь льёт по нему свои кровавые слёзы.
Весной 1990 года по заданию министерства культуры я приехал в Курдистан, но обстановка там была неспокойная. Сначала я отправился в Санандадж, но в скором времени меня командировали в Банэ[54]. Там я отметился в штабе КСИР[55], находившемся в губернском управлении, и сразу же приступил к работе. Через пару дней я понял, что главная задача состоит в обеспечении безопасности города, и пока она не будет решена, развивать культуру не получится. Решив доложить об этом, я отправился к командующему КСИР в Банэ Махмуду Хадеми и попросил его, если это возможно, включить меня в свой штат.
Хадеми приветливо поговорил со мной, задал несколько вопросов, а потом неожиданно спросил:
— Вы храбрый человек? Нам здесь нужны храбрые люди с верой в сердце.
Я не знал, что на это ответить, но потом сказал спокойным тоном:
— Я буду стараться и, если Богу будет угодно, готов пожертвовать своей жизнью ради ислама.
— Не надо! — как-то строго ответил Хадеми. — Я отбираю людей по другому принципу. Становись в угол комнаты. Я буду стрелять в твою сторону и, если не струсишь, возьму тебя.
Я очень удивился, потому что вовсе не ожидал такого испытания. Тем не менее, горячо желая служить в КСИР и надеясь на то, что командир просто блефует, я всё же встал в угол. Что произошло в следующую секунду, я понял не сразу, только в ушах загудело от выстрела. Обернувшись, я заметил, что в тридцати сантиметрах от меня в стене зияла дыра от пули. Через несколько минут Хадеми сказал:
— Ты принят. Придёшь завтра, получишь форму и будешь служить на общественных началах.
